«Нам нужно пожить отдельно», — сказала она. За день до моего дня рождения. Просто и буднично, словно сообщила, что молоко закончилось или что сосед снизу снова затопил балкон. Ни слез, ни истерик, ни театральных пауз. Все в её стиле — минимализм чувств и максимальная эффективность в достижении личных целей. Я смотрел на её точеный, невероятно красивый профиль и думал, что сейчас из её глаза должна скатиться единственная, идеально прорисованная слеза, как у героини аниме. Но нет. Глаза были сухими. Суше, чем мартини в баре, куда она любила ходить с коллегами из театра, пока я сидел дома и варил ей борщ.
Шесть с половиной лет. И все это великолепие рухнуло в один миг, подпиленное одной фразой. Я представил, как наша общая жизнь — это огромное, старое дерево. Мы его поливали, иногда подстригали, я даже прививал к нему какие-то свои дикие, но искренние побеги. А она взяла и спилила его бензопилой. Без шума и пыли, разумеется. Экологично.
Вспоминаю, как все начиналось. Боже, какой же я был идиот. Первая встреча, тот сумасшедший секс, после которого у меня кружилась голова и от страсти, и от глупой, наивной мысли: «Вот Она! Я нашел!». Как повелся на этот фасад загадочности и творческой неустроенности. Как поверил, что за ледяной коркой скрывается вулкан. Оказалось — скрывался айсберг. Титаник моего душевного спокойствия благополучно напоролся на него и пошел ко дну с завываниями оркестра в виде моего внутреннего голоса, орущего «Я же говорил!».
Потом были годы. Я менял работы, как перчатки, в поисках чего-то стабильного. Выигрывал журналистские конкурсы, получал грамоты, которые она использовала как подставки под чашки. Я делал ремонт в этой чертовой квартире, вбивая гвозди в стены с таким усердием, словно пытался прибить к ним наше разваливающееся счастье. Мы подобрали бездомного пса — доброго, нелепого увальня. Потом появился кот — циничное создание, которое с первого дня поняло, кто в доме главный источник консервов. Потом старый пес отправился на радугу, оставив после себя груду воспоминаний и пустое место на ковре. Мы взяли щенка. Казалось, жизнь — это такой конструктор «Лего». Детали разные, но в итоге все должно сложиться в красивый домик. Ан нет. Оказалось, мы собирали его без инструкции, и в итоге получилась абстрактная скульптура под названием «Хрен пойми что».
Но что-то всегда было не так. Её коронная фраза «да, я зараза, ты же знаешь» звучала не как извинение, а как оправдание всему. Холодности? «Я зараза». Отстраненности? «Ну, я же зараза». Вечной занятости делами, не имевшими ко мне ни малейшего отношения? «Ты ведь в курсе, что я натуральная зараза». Это был универсальный пароль, отмычка, снимающая с нее всю ответственность. А я, великий гуманист и филантроп, убеждал себя, что моей любви хватит на двоих. Что она просто такая — ранимая, творческая — ЗАРАЗА. Что нужно подождать, потерпеть, и однажды лед растает. Господи, да я мог бы своими надеждами растопить ледники Гренландии, но ее личная Антарктида оставалась неприступной.
Приоритеты у нее были расставлены с кристальной ясностью, достойной лучших менеджеров по тайм-менеджменту. На первом месте — семья. Мама, братья, троюродные тети из райцентра. Вечный ремонт на их дачах, перевозка мебели, советы по поводу кредитов. На втором — работа в театре. Эти копеечные зарплаты, беготня на прогоны, ночные репетиции и вечная «сверхсрочная» работа над афишами, которая почему-то всегда заканчивалась посиделками в баре с молодыми актерами. На третьем — дом. Уборка, стирка, прочие бытовые мелочи. А я… я был где-то между пунктом «вынести мусор» и «забрать ботинки из мастерской». Этакий запасной аэродром, куда можно сесть, чтобы заправиться, отдохнуть и лететь дальше по своему маршруту. Когда она в очередной раз уезжала на выходных «помочь маме с посадкой картошки», вместо того чтобы наконец-то побыть со мной, я глотал обиду и молчал. Думал — оценит мою жертвенность. Поймет. Осознает. Не поняла. Видимо, картошка была важнее.
Открываю холодильник. Царство пустоты и одинокий пакет кефира с истекающим сроком годности. Ирония судьбы. Раньше я, повар по первому несчастному образованию, готовил тут кулинарные шедевры на двоих. Теперь… А, к черту. Закажу пиццу «Четыре сыра», как одинокий герой американской комедии. Хотя нет. Сам что-нибудь приготовлю. Макароны с сыром. Идеальное блюдо для покинутого мужчины. Она так и не научилась готовить. Говорила, что это «сковывает ее творческую натуру». Ее творческая натура сковалась исключительно при виде горящей сковороды и залитого бульоном пола.
Звал замуж. С самого начала. Романтично, с цветами, с отпуском на море. «Мы же и так нормально живем», — отвечала она, закатывая глаза, словно я предлагал ей вступить в секту сатанистов. Детей не хотела категорически. «Мир и так перенаселен, а я не хочу терять фигуру». Может, все дело в том аборте, который она сделала в начале наших отношений? Я тогда был готов на все, говорил, что мы справимся. Но она была непреклонна. Переживала тяжело, я видел. По ночам плакала. Но говорить об этом, естественно, не желала. Как и обо всем, что требовало душевных усилий.
В редакции меня уважают, хоть и считают слегка поехавшим оппозиционером. Два суда выиграл — спасибо другу-юристу, который от нечего делать отбивался от исков местных воротил. Они бесятся от моих статей, плюются, угрожают. А я пишу дальше. Я неплохой журналист, умею вскрывать гнойники на теле нашего городка, находить нужные слова. Только вот о главной боли в своей жизни написать не могу. Не выходит. Получается не разоблачение, а жалобный вой одинокого волка.
Друзья, бодрые, как будто их с утра зарядили адреналином, советуют: «Занимайся собой, братан! Похудей!». Спасибо, Кэп. Да, я вешу 150 кг. В этих килограммах зарыты тонны борщей, пельменей, пирожков и ночных бутербродов с колбасой, которыми я заедал свое невысказанное отчаяние. «Начни ходить в зал! Все бабы твои будут!». Смешно. Какие бабы? Я же не владею этим древним и темным искусством пикапа. Мое знакомство с женщинами ограничивается фразой «Здравствуйте, я ваш новый коллега». Да и не нужны мне другие. Я, как последний лох, хочу вернуть ее. Хотя умом понимаю — это все равно что пытаться собрать рассыпавшуюся гречку.
Кот, тот самый циник, запрыгивает на колени, утыкается мордой в руку и начинает урчать, словно маленький, жирный моторчик. Единственное живое существо в этом доме, которое искренне радо моему присутствию. Щенок, наивный и глупый, уже уснул в коридоре, похрапывая. А я сижу и пялюсь в экран ноутбука, где должна была родиться гневная статья про очередное хищение бюджетных средств. Но вместо разоблачений в голове крутятся обрывки нашего немого кино.
Вот она стоит у плиты, с видом первооткрывателя рассматривает кастрюлю. Вот молча складывает вещи в сумку, уезжая к родне. Вот лежит рядом в постели, отвернувшись, такая близкая и абсолютно недосягаемая. Вот произносит свое «да, я зараза». И самое идиотское — я по этому скучаю. Даже по этому. Мой мозг, очевидно, тоже страдает от лишнего веса и кислородного голодания.
Статья не идет. Мысли путаются, слова кажутся плоскими и фальшивыми. Закрываю ноутбук с таким чувством, будто хоронил надежду. Иду на кухню. Механически достаю продукты — готовка всегда была моим аналогом медитации. Нарезаю лук. Он, сволочь, щиплет глаза. Или это я просто плачу? Нет, конечно лук. Ставлю мариноваться мясо. В голове всплывает её голос: «Ты вкусно готовишь, но я не хочу учиться, мне это неинтересно». Руки начинают дрожать от ярости, от бессилия. Нож соскальзывает — черт, порезал палец.
Кровь капает на разделочную доску, смешиваясь с томатным соком. Красиво. Иронично. Прямо метафора всей моей жизни — кровь, смешанная с какой-то растительной субстанцией. Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к шкафчику. Холодный кафель. Кот трется о плечо, щенок прибегает, облизывает щеку — волнуются, бедные. А я смотрю на этот дурацкий порез и думаю — вот ведь. Физическая боль такая простая, понятная. Промыл, заклеил, через пару дней заживет. А та, что внутри? Та, что разлилась по всей грудной клетке, сжимая легкие и заставляя сердце биться неровно и тяжело? Её чем лечить? Психологом и антидепрессантами? Или просто временем, которое, как уверяют, лечит? Вранье.
Звонит телефон. Редактор. Голос деловой, озабоченный. «Статья где? Уже час как должна быть!». Обещаю сдать через час. Встаю, промываю порез, заклеиваю пластырем с веселыми медвежатами. Надо работать. Надо жить. Надо делать вид, что все в порядке. Только вот как это делать, когда внутри — выжженная пустыня, по которой носятся лишь призраки прошлого?
В окно бьется мокрый июльский ветер, предвещая грозу. Сажусь за ноутбук. «Как стало известно нашему изданию…» — пальцы бегут по клавиатуре, выстукивая привычные, острые фразы. Я разоблачаю, клеймлю, требую. А в голове все та же заевшая пластинка: она сейчас, наверное, пьет вино с этими актеришками и даже не вспоминает, что оставила дома часть своего имущества. Меня.
Статья готова. Отправляю редактору, закрываю ноутбук. Миссия выполнена. За окном громыхает — гроза начинается по-настоящему. Кот с диким воплем пулей вылетает из комнаты и прячется под кровать. Щенок скулит, забиваясь в угол. А я стою у окна и смотрю, как потоки воды смывают с асфальта городскую грязь. Хотел бы я, чтобы этот ливень смыл и память о ней. Сделал бы меня чистым, как этот асфальт после грозы. Но не смоет. Она въелась в меня глубже, чем рекламные объявления в старую штукатурку.
Завтра будет новый день. Новая статья. Новые скандалы, герои и антигерои. Новая порция боли под названием «осознание». А я все так же буду просыпаться в пустой постели, готовить макароны на одного и ждать. Чего? Звонка? Чуда? Её возвращения? Сам не знаю. Наверное, чуда. Только в мои-то тридцать семь лет в чудеса уже не верится. Верится в долги по ипотеке, в подорожание коммуналки и в то, что кот снова наблюет в тапки.
Гроза бушует над городом, освещая вспышками молний безлюдные улицы. А я сижу в темноте, не включая свет, слушаю раскаты грома и окончательно понимаю — не будет в этой истории хэппи-энда. Не будет сцены, где она стучится в дверь, промокшая до нитки, и говорит, что совершила ошибку. Не будет. Она ушла, и это — финал. Банальный, предсказуемый и чертовски глупый, как и вся моя жизнь. История провинциального журналиста-разоблачителя, который умеет писать о чем угодно — о коррупции, о несправедливости, о человеческом героизме, но абсолютно неспособен написать о собственной боли, потому что для этого нет слов. Или они слишком банальны. История о любви, которой оказалось слишком много для одного человека и слишком мало для того, чтобы согреть двоих.
Кот, пересидев грозу под кроватью, запрыгивает на подоконник и трется о мою руку. Глажу его машинально, по привычке. Надо жить дальше. Надо работать. Надо… А может, правда, ну его все к черту? Может, встать с дивана, записаться в этот чертов зал, сбросить полцентнера, научиться улыбаться незнакомым женщинам и овладеть парой десятков пикаперских фраз? Усмехаюсь своим мыслям. Нет. Все это — просто декорации. Смена декораций не меняет пьесы. Это не вернет её. Да и не должно возвращать. Ничто не вернет. Ни слезы, ни пицца «Четыре сыра».
За окном гроза постепенно стихает, переходя в размеренный, убаюкивающий стук дождя по подоконнику. Город засыпает. А я все стою у окна и смотрю в темноту, где понемногу начинают проступать очертания фонарей. Где-то там, в этой мокрой ночи, она тоже не спит. Может, думает обо мне? Скучает? Сожалеет? Нет, конечно, нет. Она же «зараза» — сама так говорила. А я просто слишком сильно любил. И, как последний законченный идиот, продолжаю любить. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Об авторе
