Помню тот день в автосервисе как сейчас. Вернее, помню его обрывками, потому что основное мое внимание тогда занимал дорогущий Mercedes, чей владелец категорически не понимал, почему замена дворников не должна стоить как бюджет небольшой африканской страны. А потом она влетела. В мой кабинет, с размаху, словно торнадо, заточенное в джинсы. Зарёванная, с растёкшейся тушью, создававшей впечатление, что на её лицо напал разъяренный осьминог, и с этими чёртовыми кудрями, которые я всегда терпеть не мог. Они вились непослушными пружинками, словно пытались сбежать с её головы. Тощая, нескладная, говорить толком не может от слёз. Выдавила из себя историю про столб, который, по её уверениям, сам бросился под колёса её старенькой иномарки. Двести тысяч за ремонт – для неё это была космическая сумма, примерно как для меня просьба назвать столицу Мадагаскара.
Я тогда сам не понял, почему решил помочь. Может, просто день был хороший, и только что тот мерседесовский слизняк согласился на цену. Может, надоел запах машинного масла и приевшиеся лица механиков. А может, что-то в её абсолютной, животной беспомощности зацепило какой-то давно атрофированный нерв. «Ладно, черт с тобой. Отдашь, когда сможешь,» – сказал я тогда, ощущая себя этаким супергероем в промасленной робе. Хотя какое там «отдашь» – эти деньги так и остались в её машине, благополучно растворившись в нашей общей, как потом выяснилось, истории. Лучшая инвестиция, ага. Дивиденды – пожизненная дырка в башке.
Два месяца пролетели как один день, если, конечно, день – это бессвязные свидания, секс, на который я, честно говоря, не рассчитывал, глядя на её фигуру, и романтика, пахнущая дешёвой пиццей и дешёвым же вином. А потом эти две полоски на тесте и её глаза, круглые от ужаса, и фраза, выдавленная сквозь слезы: «Ты должен на мне жениться». Забавно, но я даже не сопротивлялся. Не было ни сцен, ни истерик. Может, потому что всё было слишком хорошо и просто – такая прямая, понятная жизнь с приземленными целями (покормить, обуть, развлечь) после всех моих бизнес-войн, где каждый партнер мечтал воткнуть тебе нож в спину.
Я сделал для неё всё, что мог. Ну, с моей-то точки зрения. Отремонтировал её дырявую хрущёвку, превратив её в подобие человеческого жилья, купил новую мебель, машину, разумеется, уже новую, закрыл все её кредиты, о которых она стыдливо умолчала. Отправлял отдыхать за границу – пусть все видят, какая у меня жена. Она была матерью моего сына, и этого было достаточно, чтобы дать ей всё самое лучшее. Я был этаким Санта-Клаусом, который вместо подарков приносил финансовую стабильность и евроремонт. Я думал, это и есть счастье.
А потом начался этот чёртов кризис. Предательства партнёров, которые внезапно вспомнили, что у них есть совесть, но только когда речь зашла о деньгах. Проблемы с законом, возникшие на ровном месте, словно прыщ перед свиданием. Бессонные ночи над документами. Я выкарабкался, да – теперь у меня международный холдинг с миллионными оборотами. Я стал тем, кем хотел. Но какой ценой? Ценой стали постоянные командировки, встречи, переговоры, которые сливались в одно бесконечное пятно. Я практически жил в самолётах и отелях, а мой дом превратился в место, где я иногда ночую, как в дорогом хостеле.
Её мать всегда смотрела на меня как на грязь – «гастарбайтер» не из Москвы, который посмел разбогатеть и жениться на её ненаглядной дочурке. Отец – существо из параллельной вселенной, где интеллект ещё не изобрели, и чьим главным развлечением было смотреть телевизор и комментировать действия политиков с глубиной мысли таракана. Сестра – классическая РСП, живущая с женатым мужиком, который использовал её как боксёрскую грушу и кошелёк одновременно. Прекрасная семья, ничего не скажешь. Настоящий заповедник человеческих пороков.
И вот полгода назад она вдруг решила работать. Нашла себя, блин. Получила неплохую зарплату – для неё неплохую, конечно, примерно как мои чаевые в ресторане. А потом, в один прекрасный вечер, когда я принес очередной дорогой подарок, пытаясь заткнуть дыру в нашей совместной жизни новым гаджетом, она просто сказала: «Я не так представляла себе семейную жизнь. Давай поживём отдельно.» Ни скандалов, ни измен, ни претензий – просто констатация факта, словно она сообщала, что молоко закончилось. Я собрал вещи в тот же вечер. Гордость – отличная штука, которая не позволяет спорить, когда тебя мягко, но настойчиво выставляют за дверь твоей же жизни.
Сейчас у меня есть всё – деньги, власть, женщины, путешествия. Каждый месяц новая страна, каждую неделю новая красотка в постели, от которой пахнет дорогим парфюмом. Жизнь, о которой многие могут только мечтать. Но эта чёртова дырка в голове, эта зияющая пустота, не даёт мне покоя. Она ноет, как больной зуб, напоминая о том, что все это – суррогат.
Я иногда смотрю на её старые фотографии в телефоне – всё та же нескладная фигура, те же дурацкие кудри, которые я якобы ненавижу. Она не читает книг, которые я читаю, не понимает половины слов, которые я использую, не может поддержать разговор о бизнесе или политике. Между нами пропасть размером с Марианскую впадину, и я, идиот, пытаюсь закидать её деньгами, а она просто стоит на том берегу и смотрит на меня с укором.
А я всё равно думаю о ней. Каждый её звонок для меня как удар под дых – то денег нет, то кран течёт, то «когда приедешь к сыну». Сын… Трёхлетний пацан, который уже гоняет на детском мотоцикле, купленном мной, разумеется, и смотрит на меня как на супергероя, приезжающего из далеких стран. Может, в этом всё дело? В этом маленьком человечке, который является единственным живым свидетельством того, что все это безумие было не зря?
Сегодня была предварительная беседа по разводу. Я всё предусмотрел – я же не зря ел свой хлеб. Компании переписаны на подставные лица, счета обнулены, машины оформлены на друзей, которые внезапно стали очень сговорчивыми, когда речь зашла о процентах. Она не получит ничего, кроме алиментов, которые, впрочем, будут больше, чем она видела за всю свою жизнь. Я сижу в своём идеальном пентхаусе, с панорамными окнами, из которых виден весь город, пью виски за пятьдесят тысяч баксов и понимаю, что всё это – показуха, дорогая обложка для пустого содержания. Потому что самое ценное, ту самую, дурацкую, несовершенную простоту, я уже потерял. И за бутылку этого виски я бы с радостью всё отдал, чтобы вернуть тот вечер, когда мы ели ту самую дешёвую пиццу и смеялись над чем-то абсолютно идиотским.
Телефон снова вибрирует. Загорается её имя. Я уже знаю, что там. Открываю. «Приезжай, пожалуйста. Малыш скучает.» И я знаю, что поеду. Как последний идиот, отложу бокал с этим золотым пойлом, надену пальто, которое стоит как её годовая зарплата, и поеду чинить этот грёбаный кран, смотреть на эти дурацкие кудри и мучиться от невозможности всё вернуть.
… Она стоит в дверях с нашим сыном на руках. Малыш тянется ко мне, хочет «помогать папе». А я чувствую себя полным идиотом. Не потому что ремонтирую кран в квартире, которую когда-то сам купил, а потому что понимаю: этот проклятый кран — единственное, что ещё может меня здесь удержать.
— Спасибо, — говорит она тихо. — Я знала, что ты приедешь.
Её голос всё тот же — немного гнусавый, с характерным пришепётыванием. Когда-то это бесило меня. Теперь я ловлю себя на том, что жду этих звуков как манны небесной.
— Не за что, — бурчу я, затягивая гайку. — В следующий раз вызывай сантехника. Я тебе денег оставляю.
— Я не хочу твоих денег, — отвечает она, и в её голосе нет упрёка. Просто констатация факта.
И вот оно, самое ироничное. Я, человек, который превратил зарабатывание денег в единственную форму существования, оказался рядом с единственным человеком, которому мои деньги нафиг не уперлись. Она до сих пор живёт на те самые сорок тысяч в месяц, которые зарабатывает сама. От моих переводов отказывается. Алименты кладет на отдельный счет «на будущее сына».
— Папа, а ты останешься ночевать? — спрашивает сын, глядя на меня своими огромными глазами, точь-в-точь её глазами.
Я чувствую, как что-то сжимается внутри. Этот простой детский вопрос оказывается сложнее любого дедлайна, любого контракта.
— Нет, малыш, папа не может.
— Почему?
Потому что у меня завтра совещание в семь утра. Потому что в восемь встреча с немецкими партнерами. Потому что в десять — телеконференция с Нью-Йорком. Потому что я — успешный бизнесмен, а успешные бизнесмены не ночуют в хрущёвках с протекающими кранами.
— Папа очень занят, — говорит она за меня, и в её голосе нет обиды. Это хуже всего.
Кран починен. Я мою руки — вода ледяная, как и всё в этой квартире. Когда-то я поставил ей бойлер за сто тысяч, но его, оказывается, сняли и продали. «Слишком много электричества жрёт».
— Может, чаю? — предлагает она.
И я остаюсь. Сижу на этом дурацком диване, который мы когда-то выбирали вместе, пью дешёвый чай из кружки с котиками и слушаю, как сын рассказывает про детский сад. Это тридцать минут чистого, ничем не обусловленного времени. Без телефона, без мыслей о бизнесе, без этого вечного внутреннего монолога о деньгах и возможностях.
И понимаю, что эти тридцать минут стоят больше, чем все мои сделки за последний год.
Когда укладываю сына спать, он обнимает меня и шепчет:
— Пап, а ты когда-нибудь снова будешь жить с нами?
И я, человек, который на переговорах может найти выход из любой ситуации, просто молчу. Потому что нет такого ответа, который не был бы ложью.
Уезжая, оставляю на тумбочке конверт с деньгами. Знаю, что она опять положит их на счёт сына. Знаю, что это бессмысленно. Но не могу иначе.
В лифте достаю телефон. Десять пропущенных вызовов, три сообщения от новой ассистентки — красивой, умной, идеальной во всех отношениях. Такая никогда не попросит починить кран. У неё вообще ничего не течёт.
Сажусь в машину, но не завожу сразу. Смотрю на освещённое окно её квартиры. Через несколько минут свет гаснет. Всё.
Я еду по ночному городу в своём дорогом автомобиле. Включен кондиционер, играет какой-то модный джаз, на дисплее мигают показатели — всё идеально. А в голове одна мысль: я проиграл. Не ей, не жизни, не обстоятельствам. Я проиграл самому себе.
Потому что оказалось, что все эти годы я строил не бизнес-империю, а тюрьму для самого себя. И теперь, когда у меня есть всё, чтобы быть счастливым, я не могу позволить себе самого простого — вернуться в ту самую хрущёвку с протекающим краном и быть просто мужем и отцом.
Об авторе
