Когда-то я считал себя неплохим человеком. Не святым, конечно, святые обычно горят на кострах или ходят в рубище, а я предпочитал пиджаки из турецкого бархата. Но и не последним ублюдком. Ублюдки, как правило, кончают плохо и рано, а я планировал дожить до пенсии, чтобы государство, которое я так щедро кормил налогами, наконец-то начало меня кормить взамен. Я работал, не бросал своих, держал удар. Не жаловался. Жаловаться – это удел слабаков и блогеров. Я же брал всё на себя, как тот атлант, что держит небо, только в моем случае это был кабмин, ипотека и вечно плачущие дети.
И если бы кто-то тогда, в мои золоченые сорокалетние, подошел и сказал: «Мужик, ты все это сам, вдумчиво и творчески, просрешь, и никто тебе потом руку не подаст, даже чтобы шнурки завязать», – я бы, конечно, не поверил. Посмеялся бы, хлопнул пророка по плечу и сказал: «Да ну тебя, старик, пойдем лучше выпьем». А теперь – не смешно. Теперь всё именно так. Ирония, будь она неладна, оказалась тем самым скупым рыцарем, который выдал мне всю сдачу жизненными оплеухами сразу.
Мне пятьдесят. Возраст, когда твое тело начинает напоминать не храм, а ветхую постройку с кривыми стенами и протекающей крышей. Семнадцать лет назад жена родила двух дочек. Прекрасные девчонки. Я был рад – по-настоящему. Искренне. Как тот актер в рекламе подгузников. Только вместе с ними, как будто по щелчку какого-то невидимого режиссера, умерло что-то в наших с женой отношениях. Не с грохотом и проклятиями, а тихо, как муха за батареей. Жена замкнулась на детях. Быт сожрал ее, перемолол в фарш материнства, пеленок и каш без соли. Секса не стало. Ни намека. Ее знаменитое «Я устала», «некогда», «давай потом» стало саундтреком наших брачных ночей. Я терпел. Смотрел, как растут дети, таскал коляски, кормил, носил, укачивал. Я был этаким суперпапой, только без плаща и с хроническим недосыпом. Но внутри – копилось. Потому что мужчина – он не только папа и добытчик, он еще и человек с потребностями. Живой. А живым, простите за физиологию, обычно хочется не только спать и есть.
На второй год я сломался. С треском, как дешевый стул. Соблазнил девушку. Младше, конечно. Без детей. Без нервов. Без этой вечной усталости в глазах. С живыми, горящими глазами, которые смотрели на меня так, будто я не бухгалтер средней руки с начинающейся лысиной, а добытчик мамонта и покоритель вселенных. Я думал, что это – на раз. Ошибся. Влюбился. По уши. Всё завертелось как в дешевом мелодраматическом сериале, от которого я всегда воротил нос. Шёл домой – а в голове уже был не дом. Не семья. А она. Ее смех, ее запах, ее глупые шутки.
Через год я ушёл из семьи. Сказал всё честно. Ну, почти всё. Опустил про запах и смех. Развелись. Было тяжело. Жена стиснула зубы, молчала. Ее молчание было громче любого скандала. Девочки – маленькие, ничего не понимали, просто смотрели на меня большими глазами. Я чувствовал себя предателем. Но не мог иначе. Там, за порогом, казалось – ждёт новая, настоящая жизнь. Та самая, с мамонтом и вселенными.
С новой женщиной – звали ее Лена – мы не женились официально. Гражданский брак. Но прожили тринадцать лет. Цифра, достойная отдельной строчки в трудовой книжке жизни. Она была добрая. Тихая. Не требовала многого. Ни шуб, ни золотых цепей, ни инстаграмов с постами «мой принц». Приняла моих дочек. С пониманием относилась, когда я отвозил их на море, оплачивал кружки, подарки, развлечения. Не ставила ультиматумов. Не устраивала истерик. Иногда мне казалось, что я нашел ангела во плоти. Ангела, который отлично готовил борщ.
Мы купили участок под городом. Хотели строить дом. Мечта. Свой угол. Построили гостевой – временный, чтоб было где ночевать, пока дом не начнётся. Временное, как выяснилось, – самое постоянное в нашей жизни. Приехал её отец – этакий бородатый джинн из прошлой жизни – и въехал туда, как в крепость. Всё. Живёт. Как хозяин. Наш гостевой домик превратился в мавзолей его амбиций и телевизора, вечно включенного на полную громкость.
А потом – кризис. Мой бизнес, маленькая контора по продаже всего на свете, пошёл в разнос. Деньги, которые копились на квартиры дочкам, заморозились в каком-то провальном проекте. Дом так и остался проектом на бумаге, который теперь пылился рядом со спящим тестем. Я начал пить. Сначала по чуть-чуть. «Для сугреву», «для аппетита», «потому что вторник». Потом каждый день. Нервы – в клочья. Ты разрываешься между двумя мирами: дочери, которых ты не можешь бросить, но которые уже смотрят на тебя сквозь призму подросткового презрения, и женщина, которая с тобой сейчас, которая жила с тобой в тишине и верила, что будет семья, дом, дети.
А я сдулся. Не вывез. Полез в бутылку, как в спасение. Водка стала моим психотерапевтом, личным анестезиологом и самым верным другом. Ходил, как сомнамбула. Смотрел в потолок, ждал, когда день закончится. Бегал, решал, компенсировал, извинялся, обещал. Постоянно делил пирог, чтобы никому не было обидно. Но всем было. Особенно мне.
С детьми я остался папой. С бывшей – помощником с чеком. С Леной – мужиком, который всегда занят, всегда в стрессе, всегда не дома. И я сам уже не понимал, зачем всё это. Чувствовал себя в ловушке, которую построил своими руками. Плыл по течению, которое пахло перегаром и разочарованием.
Детей у нас с Леной не получилось. Первые пару лет предохранялись, потом – нет. Пусто. Тишина. Я предлагал расписаться. Она отвечала: «Если ребёнок будет – тогда». Упрямая. Мягкая, но упрямая, как тот осел, что везет своего хозяина в Иерусалим. Я уговаривал, она отмахивалась. Потом я сдался. Просто жил. Мечтал построить дом. Выгнать тестя. Начать всё по-человечески. Мечты, как и дом, остались на бумаге.
Где-то за пару недель до того, как она ушла, она сказала про клинику планирования. Типа, может, стоит сдать анализы, проконсультироваться. А я, придурок, был в умат после вчерашнего. Усмехнулся своей самой идиотской ухмылкой:
— Да зачем? Надо бухать бросить — и всё получится.
Бросил? Нет. Конечно, нет. Только говорил. Говорил много и красиво, как политик перед выборами.
Перед Новым годом она собрала вещи и уехала. Без скандала. Без истерик. Сказала, что хочет побыть одна. Подумать. Понять. Её никто не держит. Она свободна. Я не верил. Думал – вернётся. Убедится, что я не так уж и плох. Поймёт, что ошиблась. Мы ж тринадцать лет вместе. Кто вот так уходит? Просто – берёт и уходит? Без драмы, без выяснения отношений, без разбитой посуды?
Я просил. Звонил. Уговаривал. Говорил, что всё исправлю. Брошу пить. Всё наладим. Мы построим дом. Я поговорю с тестем. Она – тишина в трубке была оглушительнее любого «нет». Потом пришло письмо. Короткое. Спокойное, как гладь озера после бури. «Прости. Спасибо за всё. Я начинаю новую жизнь. Надеюсь, у тебя всё получится. Давай будем друзьями».
Друзьями? После тринадцати лет? После всего? Это как предложить голодному человеку нарисованную котлету.
Я молча сжёг письмо в пепельнице. Пахло паленой бумагой и окончательным концом.
С тех пор – тишина. Ни звонка. Ни сообщения. Я её знаю. Первая не напишет. Ни за что. Даже если будет скучать – никогда не покажет. Ее гордость – это ее главный капитал, который я так и не смог растратить.
Однажды наткнулся на неё в мамбе. Профиль. Открыт. Видел, как сидит онлайн. Пару раз. Больше туда не захожу. Не могу. Больно. Всё равно как на похороны ходить. Видеть, что кто-то жив, полон надежд и планов, но не с тобой. Ее аватарка улыбалась. Ирония судьбы – теперь ее улыбка стала для меня пощечиной.
С 18 ноября я не пью. Вообще. Ни грамма. Курить тоже бросил. Трясёт, но держусь. С понедельника – бассейн, тренажерка. Пытаюсь хоть как-то зацепиться за жизнь, как тот утопающий за соломинку.
Ходил в клинику. Хочу сдать спермограмму. Может, это я бесплодный. Может, в этом причина всех бед. И тогда понятно, почему она ушла. Не хотела обидеть – просто… всё поняла. Черный юмор жизни достиг бы в этом случае своего апогея: я разрушил одну семью в погоне за продолжением рода, чтобы узнать, что род этот во мне и закончился.
А может, я просто всё просрал. Своими руками. Без помощи высших сил и плохой генетики.
Когда лежу один в нашем доме, где всё пахнет её запахом – духами, которые я ей дарил, где каждая вещь напоминает о ней, где на полу следы от её тапок, а на подоконнике всё ещё цветок, который она любила поливать, – я не хочу жить. Правда. Говорю себе: «Господи, забери уже. В рай, в ад – куда хочешь. Только не так. Только не вот это одиночество в окружении призраков собственных ошибок».
Я не жалуюсь. Я виноват. Я это понимаю. Но, чёрт возьми, как же больно. Больно так, что даже водка не берет. А это, поверьте, самый тревожный звонок.
Сейчас – пустота. Ни женщины. Ни детей рядом. Бывшая первая жена – своя жизнь, новый муж, который, наверное, не пьет и вовремя моет посуду. Дочки – уже почти взрослые. Звонят редко. Отвечают односложно. Вторая жена – не жена. Просто человек, которого я потерял. Навсегда. Как тот зонтик, который забываешь в метро и понимаешь, что уже не вернуть.
Я пытаюсь жить. Но, честно говоря, не уверен, что хочу. Хотеть – это удел тех, у кого есть будущее. А мое будущее – это расписание бассейна и визиты к врачу, чтобы узнать, был ли смысл во всем этом бардаке.
Если вы дочитали — спасибо. Не знаю, зачем я это написал. Наверное, чтобы хоть кто-то понял, что иногда — поздно. Не когда-нибудь. А прямо сейчас. Пока человек рядом. Пока он смотрит в тебя глазами, а не в спину. Пока он верит твоим обещаниям, а не горько улыбается, читая их в старом чате.
А если потерял – то всё. Вернуться к началу нельзя. Игру «в жизнь», увы, перезапустить нельзя. И я, честно, уже не надеюсь.
Об авторе
