Мне тридцать один, и я не верю больше ни во что, что связано с понятием «любовь». Пустое слово, как старая коробка из-под обуви: форма осталась, а внутри — пыль, одинокая пуговица и смутное воспоминание о том, как кто-то наступил здесь в собачье дерьмо. Но когда мне было восемнадцать, я думал иначе. Я был идиотом.
Мы встретились на первом курсе. Она сидела у окна, перелистывала конспект, и солнце цеплялось за ее волосы так, будто искало предлог остаться в этой аудитории подольше, потому что лекция по сопромату была откровенно скучной. Меня звали Димон, ее — Катя. Я запомнил ее взгляд сразу: прямой, без жеманства, почти мужской. Он зацепил. Как крючок за губу карпа. И остался в голове надолго, хотя тогда я еще не знал, что рыба, оставшаяся на крючке, имеет свойство сдыхать.
На первом дискаче я поспорил с другом, что поцелую ее до конца вечера. Был пьян, нагл, уверен в себе, как кот, который еще не познакомился с ветеринаром. Под конец провожал ее домой, пёр что-то про музыку, жизнь и «вот этот клёвый фильм». На прощание — поцелуй. Она не отстранилась. Спор я выиграл. Двадцать рублей и полбутылки портвейна стали моими. Но проиграл гораздо больше, как оказалось позже. Как в казино: сорвал куш на первом автомате, а потом просадил всю жизнь, пытаясь повторить успех.
Начали встречаться. Всё как у всех: держались за руки, часами сидели на скамейке у общаги, говорили ни о чём и обо всём сразу. До секса не дошло — слишком правильная, слишком осторожная. Мне хотелось, черт побери, как хотелось, но я терпел, потому что влюбился. А когда любишь — ждёшь. Как дурак. Ждешь, пока сыр в мышеловке не протухнет.
Через пару месяцев она сказала: «Дим, ты хороший. Давай останемся друзьями». Я ничего не сказал. Что можно сказать человеку, который только что мысленно выдал тебе почетную грамоту «За участие» и указал на дверь? Просто развернулся и ушёл. Два дня пил дешевое пиво, рыдал в подушку и слушал «Кино». Потом начал гулять. Как положено студенту с разбитым сердцем — девчонки, пьянки, жизнь в стиле «лишь бы не думать». Но думал всё равно. Она сидела в голове, как игла под ногтем — вроде бы маленькая, а жить мешает. И выковыривать больно.
Прошло полтора года. Второй курс. Мы с группой отмечали сдачу сессии. Не помню деталей — алкоголь, сигареты, смех. Помню только утро: мы вдвоем, я и Катя, гуляем по пустому городу, рассвет разрезает небо, как скальпель старую простыню, и она улыбается. Потом — поцелуй. Добровольный. Настоящий. Без спора. Вот оно, счастье, подумал я. Вернулась, гадина. И снова повелся.
Началось всё снова. Только глубже. Сначала как раньше — прогулки, скамейки, разговоры. Потом — первый секс. Неловкий, искренний, как у детей. Я был счастлив, хотя этого слова стыдился даже в мыслях. Мы стали жить вместе в 2004-м, перед самой свадьбой. А потом и свадьба. Белое платье, дурацкие голуби, родственники, которые фальшиво улыбаются на фото. Я не замечал подделки — мне казалось, всё настоящее. Как в дешевом парфюме: первые пятнадцать минут пахнет дорого, а потом — спиртом и разочарованием.
Катя была умной, амбициозной, собранной. Я — живой, немного легкомысленный, но старался. В 2008-м грянул кризис. Её зарплата взлетела, мою работу сократили. Я метался, искал, пробовал. А она… отдалялась. Молча. Без упрёков, но с этой вечной тенью в глазах — как будто я стал ниже. Не в моральном смысле, а в физическом. Я чувствовал это всем телом, каждый раз, когда она смотрела на меня сверху вниз, хотя мы были одного роста.
Секс ушёл. Сначала реже. Потом — как по расписанию: вторник, пятница, миссионерская поза и мысли о том, не забыл ли я вынести мусор. Потом — исчез. Я любил её, но как-то по-другому. Без влечения. Больше как сестру. Хотя рядом лежала женщина, которую я когда-то хотел до боли в зубах. Я изменил. Пару раз. Быстро, мимолётно. Без эмоций. Просто чтобы почувствовать, что я ещё мужик. Это не принесло радости. Только больше вины. И страх, что одна из этих девушек тоже захочет «остаться друзьями».
Весной 2009-го она села напротив меня на кухне и сказала: «Я больше не хочу быть с тобой». Просто. Без слёз, без пафоса. Как констатируешь факт, что молоко прокисло. А я чуть не сошёл с ума. Я не умел отпускать. Особенно то, что стало моей жизнью. Друзья говорили: «Соберись, найди другую, она тебя не достойна». А я молчал. Жили вместе. Спали в одной кровати. Я всё надеялся. Надежда — самый жестокий наркотик. Не убивает сразу, а медленно травит, заставляя верить в то, чего уже нет.
Осенью друзья познакомили нас с парой — он, Андрей, тоже жил с женой, которая его не любила. Мы даже шутили: «Скоро обменяемся». Как в дурном сне, который решил пошутить. А в январе я узнал, что моя жена и этот самый Андрей — любовники. Не сплетня, не слух — всё в лицо. Она не отрицала. Смотрела на меня с каким-то усталым сочувствием, как на больное животное, которое пора усыпить.
Я молча собрал вещи. Ушёл. Жил один. Потом — какая-то девушка с Мамбы, потом другая. Всё без смысла. Тело рядом, душа — в яме. Я её ненавидел. И продолжал любить. Как проклятый. Как тот, кто платит по счетам за квартиру, в которой уже не живет.
Весной 2010-го мне предложили работу в другом городе. Я согласился мгновенно. Нанял адвоката, развёлся. Всё оставил ей. Квартиру, мебель, машину. Сказал: «Забирай. Всё твоё. Мне от тебя ничего не надо». Говорил так, будто сильный. А внутри — пепел. Как после крематория. Чисто, стерильно и ничего не жалко.
Жизнь пошла дальше. Работа, быт, встречи. Сейчас живу с девушкой. Хорошая. Спокойная. Готовит, слушает. Иногда даже шутит про детей. А я улыбаюсь и думаю: «Какие, к чёрту, дети? Чтобы кто-то еще один унаследовал эту прекрасную традицию — верить, а потом разуверяться?» Мы живём, как соседи с регулярным сексом. Не потому что не люблю — потому что разучился. Отвык. Как отвыкают от курения: вроде и не тянет, но пустота осталась.
Иногда захожу в «Одноклассники». Вбиваю её имя. Просто чтобы знать — есть она или нет. Иногда переписываемся. Два слова туда, два обратно. Как будто из вежливости. Как будто чужие. Хотя были всем. Она родила Андрею двоих. У них дом. Фотографии с отпусков. Улыбки настоящие. Ну, или очень качественная подделка. Я уже не отличаю.
Я стал тем, кто не верит. Ни в женщин, ни в дружбу, ни в «вместе навсегда». Я не циник. Просто реалист. Меня сломали тихо, без шума. Я же позволил. Потому что любил. Слишком сильно, слишком долго. И слишком один. Любовь — это такая игра, где проигрывает тот, кто поверил в правила.
Всё, что у меня осталось — это память. Первый поцелуй на дискотеке, прогулка на рассвете, свадебное фото, где мы оба смеёмся. Пыльная коробка из-под обуви. Пуста. Но я всё ещё храню её. На верхней полке в шкафу. Рядом с одиноким кроссовком и новогодними гирляндами, которые уже никогда не загорятся.
Потому что так, наверное, и бывает. У кого-то — до гроба. А у кого-то — до поцелуя другого человека. А у меня — до того дня, когда я наконец-то выброшу эту чертову коробку. Но не сегодня.
Об авторе
