Февраль. Месяц, когда сугробы достигают пика своей белизны, а душа — пика своего свинства. В моем случае всё стало окончательно ясно. Моя любовница, существо с телом нимфы и логикой палача, поставила мне ультиматум. Не предложение, не просьбу — ультиматум. Жесткий, как удар арматурой по яйцам, и столь же неприемлемый. Неделя, которую я провел в ее объятиях, стала для меня странным гибридом пытки и откровения. Пытка — потому что каждую секунду я понимал: пора выбирать. Откровение — потому что я, наконец, признался себе: я устал от этой шизофреничной жизни на два фронта, где ты как тот самый циркач на шаре, только шар вот-вот лопнет, а внизу не сетка, а бетонный пол под названием «Последствия».
Я выбрал. Я сказал жене, что не люблю ее. Что хочу развестись. Произнес это с пафосом первооткрывателя, который вот-вот ступит на землю обетованную, где текут реки из шампанского и растут деревья с отпадающими от ствола бикини.
Жена… не оценила моего ораторского порыва. Она не закричала, не швырнула в меня вазу, не потребовала вернуть подаренное на пятнадцатилетие термобелье. Она просто плакала. Тихо. Сидя в уголке дивана, том самом, где мы когда-то смотрели «Интернов». Если бы она орала, мне было бы легче. Я мог бы злиться в ответ, оправдывать свой поступок ее истерикой. А так — лишь тишина, прерываемая всхлипами, и гнетущее чувство вины, которое принялось завтракать моей печенью, обедать селезенкой и ужинать остатками самоуважения.
Я был уверен, что прав! Я шел к новой жизни, к свободе, к страсти! Но почему-то, уходя из дома, я походил не на смелого покорителя новых земель, а на крысу, бегущую с тонущего, пусть и слегка обшарпанного, корабля. Прямиком к родителям. В объятия детства. Новая квартира, где мы с любовницей собирались устроить штаб-квартиру нашего счастья, еще сдавалась, и появляться там с ней на фоне детских вещей казалось дурным тоном. Даже для такого морального уродца, как я.
Прошло полторы недели. Мы с ней, моей спасительницей и палачом в одном флаконе, начали обустраивать быт. Покупка штор стала мероприятием уровня подписания международного договора. Она, моя страсть, моя муза, неожиданно проявила авторитарные замашки, от которых бы вспотел даже Ким Чен Ын. Оказалось, что я тридцать лет неправильно чистил зубы, носил не те носки и дышал не в такт. Моя бывшая жена, та самая, что тихо плакала в углу, всегда была за компромиссы. «Дорогой, давай купим серые шторы?» — «Нет, давай синие». — «Ладно, купим синие, но диван будет серым». И мы покупали. Здесь же любой чих превращался в блицкриг. «Эта зубная паста — говно! Плевать, что тебе нравится ее вкус! Будешь чистить этой, с фтором! Я сказала!»
Общие интересы, как выяснилось, у нас заканчивались на сексе и поедании пищи. Всё. На этом духовная связь заканчивалась, уступая место бесконечным придиркам и контролю. Я хотел сбежать из тюрьмы спокойных отношений и с разбегу влетел в камеру с сенсорным движением.
Моими единственными якорями стали дети. Я видел их часто. Бывшая жена (странно так ее называть) вела себя подчеркнуто дружелюбно. Не бросала в меня тапками, не отпускала едких комментариев. Это было хуже любой агрессии. Ее тихая порядочность была как рентгеновский луч, под которым мой внутренний уродец плясал канкан.
А потом у дочки случилась истерика. «Папа, не уходи!» — кричала она, вцепившись в мою куртку. Эти слова пробили во мне что-то на уровне доисторических инстинктов. Моя уверенность, и без того хромавшая, сломала ногу и поползла умирать в канаву. Любовница, с ее радаром на слабость, тут же устроила скандал. «Ты опять к ним? А я? Побудь со мной!» Через месяц совместной жизни, в разгар очередной битвы за правильность мытья посуды, она попыталась запретить мне видеться с детьми. Это был последний гвоздь. Не в крышку ее гроба, а в мой.
Мы поругались. Она уехала. А я, изможденный, как подопытный кролик после неудачного эксперимента, побрел… домой. К жене.
И знаете? В этом обшарпанном, привычном мире, где шторы были компромиссного цвета, а зубная паста — моей любимой, я впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Казалось, кошмар закончился.
Но вселенная, видимо, решила, что я еще недостаточно страдал. Через пару дней телефон ожил. Сообщения от любовницы. Не скандалы, а мольбы. «Вернись, я изменюсь». Я, наученный горьким опытом, игнорировал. Две недели я держался, как супермен, попутно мониторя ее соцсети с упорством параноика. А потом меня накрыло. Волной идиотизма. Я написал. Она… проигнорировала. Моя самооценка, и так не летавшая высоко, рухнула ниже плинтуса и принялась грызть бетон, чтобы провалиться еще глубже.
Я же умный! Я всё понимал! Ее мать — стерва, отчим — подкаблучник, с отцом в ссоре. Классический набор. Эта женщина не уважала мужчин в принципе, а меня — в квадрате. Но я продолжал испытывать к ней что-то среднее между ломкой наркомана и желанием ткнуть себя вилкой в глаз. В отчаянии я предложил ей остаться любовницей, но за деньги. Логика видимо, отключилась в тот же момент, когда я впервые ее увидел. Ответ был элегантен и прост — черный список.
Два месяца я жил в этом сюрреалистичном кошмаре. Встречался с женщиной, которая меня презирала, за деньги, и параллельно читал форум, где мне четко объясняли, что я — «дятел года». В голове была одна мысль: «Как прекратить это безумие?». Ответ был на поверхности, но я упорно смотрел в потолок.
Потом случился кульминационный акт этого цирка. Она заявила, что ей срочно нужны деньги. На операцию. Гайморит, исправление носовой перегородки. Мое внутреннее чутье кричало: «Развод!». Такие операции делают и за копейки, а в Москве — так и вообще бесплатно. Но она сыграла на моем последнем живом чувстве — вине. «Я была верна тебе! А ты меня кинул! Мне больше не к кому обратиться!» Истерика была уровня Оскар. И я… дал денег. Операцию сделали.
Через неделю мы встретились, и я увидел результат. Это был не просто новый нос. Это был проект «Тотальный редизайн». Оказалось, попутно с перегородкой ей сделали ринопластику, липосакцию, а извлеченным жиром увеличили грудь. Из стройной девушки с милым носиком и скромным бюстом она превратилась в обладательницу носа «а-ля голливуд» и грудей второго размера, которые смотрели на мир с немым укором. Интерес ко мне, как к спонсору и приложению к кошельку, угас моментально. Месяц она ходила в компрессионном белье, всё болело, и мой «инвестиционный период» продлился без дивидендов.
Я снова думал, что это дно. Ан нет. Дно, как выяснилось, имеет подвал. В тот момент, когда компрессионное белье было снято и теоретически можно было наконец-то оправдать свои финансовые вливания, я отдыхал с женой и детьми на море. Небольшой, так сказать, «минисанчас» у меня получился. Я почти не думал о ней. Почти.
По возвращении я спросил, когда встретимся. Ответ сразил меня наповал, хотя должен был вызвать лишь саркастическую ухмылку. «Я полюбила другого». Просто, лаконично, без душевных терзаний. Я, пытаясь сохранить остатки достоинства, потребовал вернуть деньги за неоказанные… э-э-э… услуги. Она рассмеялась. «Это компенсация за год твоих ложных обещаний о разводе». Всё, что мне оставалось — это согласиться на пару оплаченных встреч, чтобы «отработать» долг. Словно я таксист, который должен откатать смену после того, как у него угнали машину.
Вчера была первая такая встреча. Она стала еще стройнее после липосакции, грудь — еще более наливной. Я вернулся домой с новым витком «чиздостраданий» — термин, который я вынес с форума и который как нельзя точнее описывал мое состояние. Круг замкнулся. Я — тот самый дятел, который, зная дорогу в ад, упорно покупает себе билет туда и обратно, жалуясь на плохое обслуживание.
Я точно знаю, что не хочу с ней жить. Просто не смогу. Она — ходячий красный флаг, собранный из тревог всех психологов мира. Секс с ней теперь казался таким же привлекательным, как мытье полов в общественном туалете. Но меня по-прежнему тянет. Не к ней, а к этой боли, к этому саморазрушению. Возможно, это единственное, что я теперь заслуживаю.
Мне всё и так ясно, как слеза жены в углу дивана. Надо собрать остатки того, что когда-то называлось самоуважением, в немой кулак, бросить ее, пройти настоящий санчас и попытаться жить дальше. Может, какой-нибудь новичок, прочитав мою историю, поймет, что его ситуация — еще не самая абсурдная, и это придаст ему сил.
Но пока что я стою на месте. В болоте, которое сам и создал. Дорога к семье закрыта моей подлостью, дорога вперед — моей глупостью. Я потерял себя где-то между старыми шторами и новой титькой. И, кажется, уже никогда не найду. Остается только иронизировать над своим крахом.
Об авторе
