Мне двадцать семь. И знаете, я иногда думаю, что мне гораздо больше. Не из-за морщин на лбу или седины в бороде — ее, к счастью или к несчастью, пока нет. А из-за этого вечного чувства тяжести внутри. Будто таскаю за собой мешок с кирпичами, которые сам же, с особым мазохистским усердием, и напек. И, как бы пафосно это ни звучало, всё, что я в итоге имею, — это просторная, эхообразующая пустота и пара имен, которые уже давно ничего не значат, но по старой памяти всё ещё жгут где-то под ребрами, словно несварение желудка после дешевого шашлыка.
Я родом из деревни. Из самой что ни на есть классической: разбитые дороги, один магазин «У дяди Васи», где выбор стоит между тухлой колбасой и спичками, и соседи, которые знают не только, когда ты в туалет ходил, но и чем это закончилось. Семья — классическая нищета в трех актах. Я даже сапоги носил за старшим братом двоюродным. Представляете? Они были на три размера больше, и я в них не столько ходил, сколько шлепал, как утка по грязи. Школа — бесконечные насмешки, потому что уши торчат, как у доброго Чебурашки, а вес — тридцать килограммов, и то с учетом двухслойной кофты. Били? Еще как. Унижали? Регулярно. Я не был дном социальной пищевой цепочки — я был тем, кто под этим дном провалился и уютно устроился в подполье. Пока другие пацаны мечтали о велосипедах и первых поцелуях, я лелеял в душе одну простую мечту: стать тем, кого не трогают. Хотя бы физически.
В четырнадцать лет я открыл для себя великую силу железа и собственного упрямства. Я начал заниматься спортом. Не так, «для себя», а с фанатизмом средневекового монаха-аскета. Мое утро начиналось не с кофе, а с серии отжиманий до потемнения в глазах. День — с подтягиваний на косяке двери, которая в итоге благополучно перекосилась. Вечер — с гантелей, собранной из блинов от трактора и палок, и сладкой, пронзительной боли в мышцах. Через пару лет я стал другим. Тело. Масса. Сила. Те, кто раньше использовал мой живот вместо боксерской груши, начали меня избегать, пересекая улицу. Некоторые, особо прозорливые, даже здороваться стали. Только вот внутри я так и остался тем самым тощим пацаном с торчащими ушами, просто теперь заключенным в броню из мускулов. Я долго не мог понять, почему девчонки, на которых я теперь смотрел свысока (в прямом и переносном смысле), всё равно обходят меня стороной. Сколько же времени и нейронных связей я потратил, чтобы осознать простую истину: плевать им, как ты выглядишь. Харизма, голубчик, решает. А я её копил, как скряга золотые монеты, втайне надеясь, что однажды накину её, словно черную мантию повелителя тьмы, и всё вокруг склонится к моим ногам.
В девятнадцать я впервые влюбился. Нет, это громко сказано. Скорее, это было болезненное, клиническое помешательство. Ей было двадцать четыре. Мы встретились на вписке. Она была красивой. Очень. Настоящая блядища с высшим образованием в области манипуляций. Она знала, что делает, с точностью до миллиметра. Я — нет. Она играла в шахматы, а я был шашкой, которую вот-вот объявят дамкой и тут же снимут с доски. Она излучала сексуальность, которая витала в воздухе густым туманом, а с меня стекали слюни наивного щенка. Я бросил институт, потому что «она сказала, что я должен быть с ней всегда». Гениально, не правда ли? Я пошел работать на стройку, таскал кирпичи (вот откуда ноги у той метафоры растут), пока она трахалась с каким-то музыкантом в той самой квартире, которую мы с ней «снимали». Потом — закономерный разрыв. Сказала: «Мне надо побыть одной». Классика жанра. Через день я увидел их вместе в кафе. Она смеялась над его шутками. Я звонил ей месяцами, писал унизительные сообщения, полные отчаяния и грамматических ошибок. Как сейчас вспомню — аж тошнит. Ирония судьбы: позже, когда я стал тем, кем стал, она сама начала звонить. Я не брал трубку. Ну ладно, соврал, взял. Но послал ее так элегантно, что, наверное, она записала мою речь на диктофон. А через пару лет, узнав, что я развёлся, опять позвонила. Я тогда просто посмотрел на экран, вспомнил всё это цирковое представление и выключил телефон. На сутки.
Вторая была — моя жена. Мне было двадцать три. Ей — двадцать два. Настоящая красавица. Умница. Ангел во плоти, который по ошибке спустился в мое личное чистилище. Она любила меня так, как, наверное, любят только в плохих мелодрамах или в воспаленном воображении шестнадцатилетних романтичек. Но я к тому времени уже подсел на тяжелые наркотики в виде форумов и сайтов по «соблазнению». Я изучал женщин, как безумный ученый изучает крыс в лабиринте, выискивая слабые места. Манипуляции. Рамки. Проверки на прочность. Я не искал любви. Я искал власть. И она, моя бедная жена, эту власть мне с радостью подарила.
Я вылепил из неё идеальную женщину. Сломал её волю, собрал заново, как конструктор «Лего», и подчинил. Она стала предсказуемой, удобной, послушной. Идеальной. А я — нет. Потому что когда ты получаешь всё, что хотел, а внутри по-прежнему пусто и тихо, начинается зуд. Не физический, а экзистенциальный. И вот в тот самый момент, когда у нас родился сын, когда она светилась от счастья, как новогодняя ёлка, я пошёл искать грязь. Целенаправленно. С осознанием миссии.
Грязи было много. Она липла ко мне, как мухи к… ну, вы поняли. Я мог выбирать, и я выбирал самых ярких, самых громких, самых доступных. Секс превратился в вид спорта. Девочки — в мишени в тире. А жена? Она терпела. До поры до времени. Потом всё, естественно, всплыло. Я сам помог этому всплыть, подсознательно желая катастрофы. Мне нужен был повод для финального акта — и я его создал. Ушёл. Подписал бумаги с видом заправского мафиози на важной сделке. Платил алименты, да. Даже сейчас плачу. Она молчит. Иногда, когда я привожу деньги, говорит «спасибо». Я-то прекрасно знаю, что это «спасибо» действует ровно до тех пор, пока в конверте хрустит купюрами.
И вот последняя. Третья по счету, но не по значению. Девятнадцать лет. Познакомились в клубе. Она была пьяная, весёлая, шумная, пахла дешевым коктейлем и дорогими духами. Я, циник и мизантроп, вдруг почувствовал нечто, отдаленно напоминающее удар током. «Влюбился с первого взгляда» — это слишком сильно сказано. Скорее, в меня вселился бес очередной надежды. Я думал, будет, как всегда — пара месяцев страстного секса, взаимных претензий и — наскучит. Так поначалу и было. Только она оказалась не из простых. Ушла, когда я был к этому готов. А потом… вернулась. И началось.
Я строил из себя гуру жизни — она подыгрывала. Она слушала мои многословные монологи, смотрела в рот, любила до потери пульса. И я… черт побери, я втянулся. У нас был самый огненный, самый изобретательный секс в моей жизни. Мы были идеальной парой на первый, второй и даже третий взгляд. Но это длилось недолго. Мне снова стало скучно. Слишком предсказуемо, слишком сладко. Я снова начал гулять, уже не скрываясь особо. Она ревновала. Устраивала сцены. Кричала. А я… я наслаждался этим. Эти детские всплески эмоций давали мне хоть какое-то, пусть и уродливое, ощущение, что я еще жив.
И вот кульминация. Три дня назад. Едем в машине. Спорим о чем-то абсолютно идиотском. Она кричит, я сижу и улыбаюсь своей самой язвительной улыбкой. В сердцах бросаю фразу, которую раньше говорил в шутку, но теперь вложил в нее всю свою выжженную душу. Она замолкает. По ее щекам текут слёзы, которые, как мне тогда казалось, были высшей наградой. Дома она молча собирает вещи. На пороге оборачивается и задает тот самый, проходной, вопрос: «Остановишь?» Я сижу на диване в позе мыслителя, только вместо мысли в голове — вакуум. Холодный. Безвоздушный. Говорю: «Нет». Всего одно слово. Она уходит. Позже возвращается, за какой-то мелочью, и застает у меня другую. Следует скандал, достойный шекспировской трагедии в исполнении провинциального театра. Пощёчина. Пендель в мою сторону, который я даже не стал блокировать. И… тишина. Три дня абсолютной, звенящей тишины. Рай для такого мизантропа, как я.
Но знаете, что самое странное и самое ироничное во всей этой истории? Я жду. Не её звонка. Не сообщения с оскорблениями. Я жду, что вот-вот, сейчас, наконец, придет та самая, желанная пустота — и она придет не как отсутствие чего-либо, а как нечто вещественное. Как мессия. Как окончательный и бесповоротный приговор. Я ждал этого годами — и, похоже, дождался.
Вчера утром я встал с постели и понял: всё. Финита ля комедия. Я больше не хочу никого. Я не верю никому. Я никого не уважаю, включая, что закономерно, самого себя. Все мои победы оказались пирровыми и стояли на костях тех, кто был ко мне хоть как-то привязан. Все мои эмоции были искусственными, как заменитель сахара. Я не влюблялся. Я пользовался. Я не строил отношения — я разбирал их на запчасти, как старый автомобиль. Мне двадцать семь, а я уже полностью сгорел. И поджег себя я собственноручно. До тла. До пепла.
Сегодня я зашёл в аптеку. Купил что-то снотворное, сильное. Десять упаковок — на всякий случай, чтобы хватило. На кассе милая девушка-провизор с синяками под глазами спросила: «У вас всё в порядке?» Я улыбнулся ей. Так, как умею только я — широко, обаятельно, харизматично до тошноты. «Никогда не было лучше», — ответил я, и это была самая честная фраза за последние пять лет.
Дома я аккуратно, с почти религиозным трепетом, разложил таблетки на столе. Они лежали ровными рядами, как солдаты перед парадом. Написал письмо. Там не было слёз, оправданий, слов «простите» или «люблю». Там не было даже адресата. Только одна-единственная фраза, которая родилась сама собой:
«Я был не тем, кем хотел быть. А теперь не хочу быть тем кем являюсь.»
Знаете, что в этом всём самое обидное и самое смешное одновременно? Я не жалею. Ни о чем. Ни об одной из своих авантюр, ни об одной слезе, которую я вызвал. Это мой личный цирк, и я в нем был и дрессировщиком, и укротителем, и клоуном. И теперь, когда занавес падает, я испытываю лишь одно чувство — глубочайшего, всепоглощающего облегчения.
Тишина.
Пустота.
И, наконец-то, долгожданный, выстраданный покой.
Об авторе
