Мне сорок семь. Возраст, когда подводишь первые, пока еще робкие, итоги. Не глобальные, вроде «ради чего все это», а более приземленные, бухгалтерские. Подсчитываешь активы и пассивы. Активы: двое браков, один ребенок (от первого мужа, этакого «пилотного выпуска» моей матримониальной карьеры), квартира и начинающийся артроз в колене. Пассивы:… Нет, пассивы мы сегодня считать не будем. Сегодня речь о другой арифметике.
За всю свою нескучную жизнь я переспала с семнадцатью мужчинами. Почему я помню точное число? Не потому, что я коллекционер, выставляющий засушенные пенисы в стеклянных витринах с бронзовыми табличками: «Экспонат №12, 1998 год, кратковременный роман с барменом-анархистом». Нет. Все гораздо банальнее и трагичнее. Каждого я любила. Ну, или почти каждого. В том специфическом смысле, который я вкладывала в это слово в разные периоды своей жизни.
В юности любовь была сродни внезапной и острой пищевой аллергии. Организм бурно реагировал – учащалось сердцебиение, перехватывало дыхание, сознание застилал розовый туман. А объяснить, на что именно такая реакция, я не могла. Просто съела что-то не то, и вот тебе – вся в крапинку и соплях восторга. С возрастом аллергия прошла, сменившись осознанным выбором меню. Я стала гурманом, разбирающимся в оттенках вкусов и последствий. И вот тогда-то я и начала понимать, почему некоторые «блюда» моей молодости вызывали такое несварение души, что хотелось лечь и медленно умереть, пока тебя не нашла санитарная служба в лице матери с нашатырем.
Но есть в моей гастрономической книге отзывов один рецепт, который не тускнеет. Блюдо под названием «Миша». Мы сошлись в одиннадцатом классе, в эпоху, когда главными достоинствами мужчины были пышная шевелюра, неумение целоваться без укусов и способность нести чушь с таким видом, будто он только что раскрыл тайну мироздания, запертую в пачке «Космоса». Миша не курил «Космос» и не раскрывал тайн. Он был… стабильным. Как скала. Как бетонная плита. Он просто любил меня. Страстно, безоглядно, с таким накалом одержимости, что его любовь была похожа на тропическую лихорадку. И я ею заразилась.
Сейчас, сквозь призму прожитых лет, двух разводов и нескольких оплаченных счетов у психотерапевта по имени Лидия Аркадьевна (которая смотрела на меня с таким сочувствием, будто я – живой экспонат из кунсткамеры), я понимаю: я любила не его. Я любила его любовь ко мне. Это такой специфический наркотик, когда тебе дарят шкатулку с бриллиантами Картье, а ты в ответ, покопавшись в карманах, протягиваешь краденую жвачку «Love is…», и тебе за это еще и говорят «спасибо», целуя руку, этой жвачкой испачканную.
Но запомнился он мне, конечно, не этим. Память – штука избирательная, как сито. Просеивает мелкое, оставляя осколки. И самый острый осколок – это не его любовь, а мой… страх. Да, несмотря на всю эту любовно-наркотическую эйфорию, я его боялась. И, если честно, тихо, на самой задней полочке сознания, – презирала. Внутри меня бушевал коктейль, рецепт которого явно придумал садист с дипломом бармена: одна часть благодарности за его собачью преданность, две части удушающей жалости, щедрая горсть брезгливости и по капельке раздражения и стыда. Взболтать, не смешивая. Подавать в высоком бокале с соломинкой, чтобы медленнее пропитываться этим адским пойлом.
С каждым годом он все больше переставал быть для меня мужчиной, превращаясь в нечто среднее между тенью, дорогим, но надоевшим ковром и персональным агитатором моего великолепия. Он работал, учился, добивался – но все это было каким-то фоновым шумом. Главным делом его жизни была Я. Он был готов в любой момент бросить все и последовать за мной хоть в ад, прихватив по дороге бутерброды с сыром, зонтик от дождя и запасной комплект моих любимых колготок. Он выполнял любой мой каприз, даже тот, что я не успевала озвучить. Просто по взгляду, по интонации. Чем я, к моему собственному удивлению, старалась не пользоваться. Потому что это было… жутко.
Мне стало противно. Не ему – себе. Я смотрела в его глаза, эти два озера обожания, и видела в них свое уродливое отражение – девочку, которая не может дать и десятой части того, что он вкладывает в нее. Это был тот самый неравноценный обмен, о котором кричат все финансовые аналитики. Тебе дарят виллу с бассейном, личным поваром и пони, а ты в ответ протягиваешь открытку, наспех нарисованную корявой детской рукой, с надписью «Я тебя люблю… вроде бы».
А я не из тех женщин, которые могут десятилетиями спокойно потреблять чужую любовь, как кот – сметану, мурлыкая от сытости. Мне тоже хотелось отдавать! Гореть, метаться, ревновать, страдать – чувствовать что-то острое и настоящее, а не это ватное благополучие под парниковым колпаком его обожания. Но что я могла предложить? Свой юношеский максимализм? Сомнения в завтрашнем дне? Желание сбежать на край света, но только одной? Нежелание быть для кого-то ВСЕМ? Его «все» давило на меня, как плита на могиле моей свободы.
И вот ты уже не дышишь, а задыхаешься. От стыда. От вины. От осознания собственной нищеты. А психика, этот хитрый и циничный защитник, чтобы твое хрупкое «я» не сгорело в этом аду, включает аварийный режим. Она начинает ненавидеть не тебя, несчастную и несостоявшуюся, а источник проблемы – того, кто эту любовь так щедро, так неумолимо изливает. Того, кто своим «все» делает твое «почти ничего» таким убогим.
Вы бы видели эти его глаза! Полные обожания, самозабвения, какого-то животного счастья от одного моего присутствия. Он мог стоять и просто держать меня за руку, и на его лице написано было: «Я достиг нирваны». А я? Я в этот момент медленно умирала от внутреннего диссонанса. Чем сильнее, безогляднее, тотальнее он меня любил, тем яростнее во мне клокотала ненависть. Жалость, злость, вина, стыд, остатки какой-то нежности – все это сбивалось в убойную смесь, от которой трещал по швам мой юный, неокрепший мозг. Я ненавидела его за то, что он заставлял меня чувствовать себя дерьмом. И ненавидела себя за эту ненависть.
Именно поэтому он и запомнился ярче всех последующих шестнадцати. Потому что ни с одним из них – ни с прагматичным первым мужем, ни со скучным вторым, ни с остальными, промелькнувшими, как тени, – я не испытывала такого мощного, такого разрушительного урагана эмоций. Даже ненависть к нему была сочной, яркой, насыщенной, почти что любовью наизнанку. Это была настоящая, кровоточащая жизнь, а не ее спокойная, отретушированная копия.
Прошло больше двадцати лет. Он стоит перед глазами, как вчера: его влюбленный, преданный, немного глуповатый взгляд, его слезы, когда я с довольно-таки самодовольным (теперь я это понимаю) и холодным лицом объявила о разрыве. Я говорила что-то о «разных путях» и «необходимости найти себя». Классика жанра. Он выдержал. Не бегал, не умолял, не осыпал меня проклятиями. Просто стоял и плакал. Пять лет, как я слышала от общих знакомых, он был на грани, ходил как тень, но выстоял. Нашел работу, женился снова. Не знаю, счастлив ли он, но я искренне надеюсь, что нашел ту, кто способна принять его душу, не поперхнувшись, и разжечь в его печке хоть какую-то здоровую, человеческую жадность к жизни, а не это рабское поклонение.
А я? Сейчас, честно, с высоты своих сорока семи, двух разводов и семнадцати мужчин? Поступила бы точно так же. Даже лучше – оборвала бы эти отношения еще раньше. Или, в идеале, не вступала бы вовсе. Потому что я усвоила простую истину: если кто-то любит тебя так сильно, что готов сжечь себя в топке твоего эго, а ты не можешь или не хочешь ответить тем же – беги. Беги, не оглядываясь. Это как неправильно подобранное лекарство – симптомы твоего одиночества оно, может, и снимет, но организм твоей личности убьет наповал. Лучше прервать все в зародыше, чем потом, спустя годы, сдирать с души прилипшие к ней с мясом и кровью остатки чужой сломанной жизни. И своих собственных иллюзий о том, что ты – добрая фея, а не палач в розовых трусиках.
Так что, Миша, спасибо за науку. Ты был моим самым болезненным и самым важным уроком. Уроком номер один в учебнике под названием «Как не утонуть в чужих чувствах, даже если они пахнут раем».
Об авторе
