Познакомился я с ней на фоне свежевыжженного эмоционального поля. Только-только развелся, душа напоминала Чернобыль после эвакуации, но я, как истинный британец, делал вид, что все в полном порядке. Планировал пожить в режиме «ничего не чувствую, только дышу», и уж точно не связываться ни во что, пахнущее серьезностью. Она подошла под этот маниакальный запрос идеально, как ключ под лом.
Красивая. Умная. Легкая, но с поправкой на странную зажатость — будто внутри у нее сидел крошечный надзиратель и постоянно шептал: «Никаких подробностей!» Сразу заявила: «Я разведена, с детьми». Тоном официанта, объявляющего, что борщ закончился. Я не копал. Зачем? Мне же нужен был временный попутчик, а не археологическая экспедиция в руины чужого брака. Кое-что, конечно, не сходилось. Обрывки фраз, смазанные даты, взгляд в сторону. Но я, великий стратег, решил: «Да какая разница? Мы же просто… убиваем время с пользой для тела». Наш договор был шедевром эмоционального минимализма: никаких «мы», совместных ипотек и планов на старость. Только приятная компания и взаимное тепло. Ну, вы поняли. Взрослая, честная версия «дружбы».
Первый год был почти что по учебнику. Временами она, конечно, выключалась. Не в смысле «устала, хочу спать», а в смысле «телефон недоступен». Потом включалась обратно, приезжала, смеялась над моими шуткам, и я, дурак, думал: «Характер! Не как все!» Мне даже нравилось. Непросто — да, но черт возьми, не скучно. Как жить на склоне вулкана: всегда есть шанс на зрелищное извержение.
Она подкидывала перлы. То: «Ты мне как друг», сказанное сразу после весьма недружеского акта. То: «Я обычно больше года ни с кем не выдерживаю, а с тобой — держусь». Я слушал это, как мантру, и в моем воспаленном мозгу она трансформировалась в «Ты особенный, я с тобой навсегда». Я, как рыцарь на страже душевного покоя дамы, решил, что моя миссия — доказать, что не все мужики козлы. Доказывал. Усердно.
А потом случился шедевр. Год назад, перед командировкой, она поцеловала меня в щеку — братски-холодно, как будто мы сослуживцы на корпоративе — и выдала: «Я всё обдумала. Мы — друзья. Секс — больше не про нас. Общаться можем, но только на этой ноте». Щелк. И тишина. Никаких прелюдий, никаких ссор. Просто дверь в рай захлопнулась, прищемив мне хвост.
Я, естественно, повел себя как образцовый идиот. Пытался говорить. Умолять. Плакал — да, было дело. Думал, искренность растопит лед. В ответ получил сухое: «Не надо этого всего. Я ведь честно сказала. Просто друзья».
Ну что ж. Друзья — так друзья. Я принял это, как принимают неизлечимый диагноз. Но через пару недель она снова возникла на пороге. Ненадолго. На пару часов. Иногда с «бонусом», иногда без. А после — снова стена. Никаких кафе, кино, прогулок. Только моя квартира, как некий коворкинг для эмоционально неразборчивых. Я превратился в благодарного зрителя в театре одного актера, где актерша сама решала, будет ли сегодня аншлаг или антракт на неопределенный срок.
Целый год я прожил в режиме собаки Павлова. Звонок — слюноотделение. Есть контакт — восторг. Игнор — депрессия. То она прижималась, будто я ее последняя надежда, то смотрела сквозь меня, будто я прозрачный. И вечный рефрен: «Ты мне как друг. Не более». Эта фраза стала моим личным адом. Я вкладывался, звал, организовывал, унижался. А она отдалялась с грацией ледокола.
И тут меня осенило. А была ли она когда-то со мной? Или я был просто удобным приложением к ее жизни? Теплой грелкой. Запасным аэродромом на случай, если основной закроют на техобслуживание.
Я таял с каждым днем, а ее безразличие росло. Но я держался. Верить в то, что тебя два года водили за нос, было гораздо страшнее, чем продолжать жить в этой абсурдной реальности.
Финальный аккорд был достоин пера Ибсена. Вечер. Очередная мелкая, но кричащая ложь. Я, в сотый раз, попытался поговорить. И она… взорвалась. Обвинила меня в преследовании, в давлении, в том, что я не даю ей жить. Потом — бан. Везде. Чёрный экран. Тишина. Никаких объяснений. Только тяжесть в груди и полное ощущение того, что я — герой какого-то дурацкого анекдота, смысл которого от меня скрыли.
Четыре месяца я приходил в себя. Без психотерапевтов, но с щедрыми дозами крепкого алкоголя в качестве универсального антисептика для души. Я лежал ночами и вслушивался в тишину, как идиот, надеясь, что телефон все-таки взорвется проклятием.
И он взорвался. Сообщение: «Ку-ку. А ты где?» Тон — будто мы вчера виделись и просто договорились о встрече. Я, прости господи, ответил. Мягко. Осторожно. А внутри кричал самому себе: «Да ты охуел?!» Началось вялое, виртуальное общение. Все ее обещания встретиться разбивались о классическое «занята», «дела», «позже». А я, великий мазохист, снова полез в эту трясину.
Когда же я осмелился спросить: «Ты можешь хоть раз проявить инициативу? Друзья же?» — она выдала финальный шедевр. «Ты ноешь. Мне надоело. Ты достал».
Бан. Снова.
И вот я здесь. А она — там. Где-то, с кем-то, живет своей жизнью, в которой я был всего лишь временным экспонатом в коллекции. Я остался с вывернутым наизнанку и с парой вопросов, которые грызут мозг, как голодные крысы.
Первый: что это было? Классическая френдзона с элементами садомазохизма? Или тонко завуалированное использование человека в качестве эмоционального костыля? Или просто нарциссическая игра в «сейчас дам, а завтра отниму»?
Второй, и главный: как мне теперь объяснить следующей женщине, что ее ласку я буду воспринимать как затишье перед будущим баном? Что ее «люблю» будет для меня звучать как «готовься, будет больно»?
Иногда думаю, что будь она честной стервой с самого начала и сказала: «Ты — мой запасной аэродром. Сиди смирно и не дыши», было бы честнее и быстрее. А так… она растянула это удовольствие на годы, превратив мою жизнь в ад.
Я сам виноват. Я позволил. Я верил в ложь, потому что правда была слишком уродлива. Я надеялся там, где надо было хлопнуть дверью.
Я был с ней два с половиной года. Из них год — иллюзия, год — добровольное эмоциональное самоистязание, и полгода — тишина, пахнущая стыдом и глупостью.
И самое смешное в этой всей истории — я до сих пор, черт побери, иногда проверяю телефон. Вдруг напишет.
Вот в этом и заключен весь мой персональный ад. Не в боли, а в этой идиотской, неистребимой надежде.
Об авторе
