Забавно, как жизнь умеет преподносить сюрпризы. Особенно когда ты стоишь посреди своей старой комнаты в родительской квартире, сжимая в руке пузырек с успокоительным, а твой единственный за шесть лет стабильный роман благополучно приказал долго жить, сменив прописку в твоем сердце на более просторные апартаменты в объятиях какого-то коллеги. Ирония, конечно, высшего сорта.
Шесть лет. Достаточный срок, чтобы выучить все привычки друг друга. Я, например, научился с математической точностью предсказывать, когда у Лены начнется очередной приступ самокопания, а она, как выяснилось, научилась виртуозно скрывать, что завела себе хобби в виде нового мужчины. Мы действительно стали близки. Почти как сиамские близнецы, только один из которых тихо планирует хирургическое разделение, не ставя в известность второго.
Лена была особенной. Настоящий коктейль «Маргарита» из душевной чистоты и эмоциональных американских горок. Она могла плакать над рекламой корма для бездомных животных, а через пять минут с холодным взглядом сообщить, что забыла купить молока, хотя прекрасно знала, что я его ненавижу. Ее семья была образцовой картинкой: мама, папа, дача и любовь. Моя же семейная сага больше напоминала дешевую мыльную оперу. Отец успешно пытался консервировать свою печень в этиловом спирте, пока мать, в приступе внезапного рационализма, не решила, что платить за его похмелье дороже, чем за развод. Мораль сей басни такова: никогда не недооценивайте женщину с ипотекой.
Мы съехались, создав свой маленький мирок. Я помню, как она расставляла свои книги – в основном пафосные романы о несчастной любви, которые, как я теперь понимаю, были не чтением, а учебными пособиями. Помню ее блинчики по выходным – идеальные, круглые, как ее же глаза, когда она узнала правду. Ну, ту, что я ей так и не сказал. Ах да, секс. Наша ахиллесова пята, вернее, моя постоянно ноющая фантомная конечность. Ее комплексы и моя «неудовлетворенность» привели к тому, что я трижды сбегал «налево». Трижды за шесть лет – статистика, достойная святого, а не грешника, каковым я себя, разумеется, не считал. Каждая измена была для меня как поход к психоаналитику: я возвращался домой с просветленной мыслью, что Лена – мой человек. Духовная связь, все дела. Как же я заблуждался. Оказалось, наша духовная связь держалась на моей слепоте и ее терпении, которое однажды просто лопнуло.
Она стала моим всем. Моим личным зоопарком, где я был и смотрителем, и главным экспонатом. Друзья потихоньку разбежались, видимо, устав от моих бесконечных «Лена сказала», «Лена считает». Чувство одиночества я глушил, как мой отец – тоску, только вместо водки у меня была она. Здоровый подход, нечего сказать.
Потом случилась ее командировка. Я, дурак, был рад. «Пусть отдохнет от меня», – думал я. А она, выходит, и отдохнула, и развлеклась. Сообщения «скучаю» и «здесь ужасный коллектив» я читал с умилением. Теперь, перечитывая их, понимаю, что «скучаю» значило «мне скучно», а «ужасный коллектив» – «здесь есть один симпатичный идиот, который не молчит полчаса, прежде чем решить, как ответить на вопрос «как прошел твой день?».
Последняя неделя перед ее возвращением была адом. Работа, семейные дрязги. Я превратился в зомби, который только и делал, что работал и спал. На сообщения отвечал односложно. «Скоро увидимся», – утешал я себя. И мы действительно увиделись. На пороге нашей квартиры, с двумя сумками и взглядом, в котором читалось что-то среднее между жалостью и облегчением.
«Нам нужно поговорить. Я еду к родителям».
Внутри у меня что-то оборвалось. Не сердце, нет. Скорее, иллюзия контроля. Умом я все понял мгновенно. Сработал инстинкт самосохранения, доставшийся мне от предков, которые, наверное, с такой же брезгливостью уворачивались от летящих в них камней.
Я не спорил. Решил, что это женские игры. Собрал свои пожитки с таким достоинством, будто покидал не съемную однушку, а собственные апартаменты в Монако. Вернулся к родителям. Мама смотрела на меня с таким выражением лица, будто видела все это уже где-то. Наверное, в зеркале, лет двадцать назад.
Первые две недели были похожи на плохую поездку под кайфом: то эйфория от внезапной свободы (можно ходить по квартире в одних носках и есть прямо из кастрюли!), то черная, липкая тоска, пахнущая ее духами, которые я до сих пор чувствую на своих старых свитерах. Я, как настоящий мазохист, следил за ее соцсетями. Грустные песни, меланхоличные цитаты. «Отдохнет и вернется», – твердил я себе, как мантру.
А потом она укатила в отпуск. В тот самый город, где и была пресловутая командировка. И понеслось. Фотографии. Улыбки. Обнимашки за закатом. И он. Не какой-то Аполлон, заметьте. Самый обычный парень. На его фоне я выглядел как страдающий Гамлет рядом с жизнерадостным садовником. И вот тогда-то на меня и свалилась та самая кирпичная стена под названием «прозрение». Все эти месяцы я ходил с роскошными, хоть и невидимыми, рогами, которые могли бы составить конкуренцию охотничьему трофею.
Удар был настолько точен и силен, что я даже испытал нечто вроде профессионального уважения. Она провернула эту многоходовочку с изяществом опытного дипломата. Я же, считавший себя проницательным циником, оказался последним болваном, который не только не заметил, как его корабль дает течь, но и сам помогал сверлить в днище дыры своими тремя «невинными» изменками.
Сейчас я сижу в своей комнате, в окружении призраков своего подросткового возраста и запаха маминых котлет, и пытаюсь найти ответ на один простой вопрос: какого черта? Как можно было не заметить? Может, дело в моих похождениях? Или в том, что я откладывал предложение руки и сердца, как последний трус, прикрываясь модной фразой «я еще не готов к детям»? Готов к детям? Я к аквариумным рыбкам-то не готов, что уж там.
Успокоительные делают свое дело. Они не стирают боль, но зато превращают ее в размытую акварельную картинку. Смотришь на нее и понимаешь, что там изображено что-то печальное, но детали уже не режут глаз.
Родители стараются. Мама подкладывает мне носки и пытается накормить борщом, как будто в нем содержится антидот от душевной боли. Отец, теперь образцово-показательный трезвенник, похлопывает меня по плечу и изрекает: «Бывает, сынок». Он-то знает толк в потерях. Его главной потерей двадцать лет назад была ясность мысли, но кто я такой, чтобы судить.
А я продолжаю глотать таблетки и считать дни. Говорят, чтобы пережить расставание, нужно девяносто дней. Девяносто дней, Карл! Целых три месяца ощущать себя главным героем дешевой мелодрамы, которую ты же сам и написал, даже не заметив, как сюжет пошел под откос.
Дождь за окном усиливается. Раньше в такую погоду мы валялись в постели, смотрели старые фильмы и пили какао. Теперь она, наверное, пьет его с ним. А я сижу тут, в своем подростковом святилище, с плакатом рок-группы на стене, которая распалась еще до моего рождения, и понимаю, что ирония жизни – единственная подруга, которая от меня никогда не уйдет. Она всегда где-то рядом, поправляет свой черный вуаль и злорадно ухмыляется, глядя на мои попытки собрать осколки своего самолюбия в нечто, напоминающее человека.
Телефон молчит. Соцсети, наоборот, кричат о ее новом счастье. А я… а я просто продолжаю падать. Но уже как-то даже привык к этому ощущению. Может, в этом и есть ответ? Не пытаться выбраться из бездны, а просто научиться в ней жить? По крайней мере, здесь, на дне, уже не так больно ударяться о землю. Ее тут просто нет.
Об авторе
