Долго думал, стоит ли писать. Не потому что страшно — нет. Просто я не знал, какую цель этим преследую. Понимаете, когда боль становится привычной, с ней даже разговаривать не хочется. Она как таракан, заползший в ухо: не съел мозг, но шебуршится, и ты живешь с этим шебуршанием, пока не перестаешь его замечать, а потом вдруг понимаешь, что это и есть твоя новая норма. Или как гнилой зуб, который ноет перед дождем. Только дождь у меня идет уже месяц без перерыва.
Наверное, я всё же хочу понять — зачем. Почему? Где надломилось? И почему я, будучи вроде бы умным человеком, способным отличить капучино от латте и даже найти G-спот на карте мира, не заметил, что моя жена нашла себе новый спот? И не на карте.
Сегодня ровно месяц, как мой мир не то чтобы сгорел. Он скорее банально протек, как дешевый китайский Power Bank, и теперь вся жизненная энергия вытекла в виде едкого электролита на мой новый диван. Мы прожили десять лет. Два ребёнка. Сыну два, дочке пять. Нам по тридцать четыре.
Познакомились в институте. Оба учились на одной творческой специальности в родном городе. Она была громкой, я — тихим. Она — пацанка, смелая, с лёгким матом в речи, с быстрой походкой, с прямым взглядом, от которого у декана по мужской линии пробегала легкая дрожь. Я — правильный. Прическа с пробором, цветы на первое свидание, какие-то старомодные взгляды, которые нравились бабушкам, но не девушкам. Бабушки прочили мне великое будущее, девушки — великое одиночество. И всё же мы сблизились. Сначала — обменялись шутками, потом — помогали друг другу с дипломом, потом — пиво у меня на кухне, ночёвки. Я был у неё первым. Это тогда казалось важным. Теперь я понимаю, что быть первым — это как получить трофей за участие. Приятно, но функциональной ценности — ноль.
Не было страсти — не той, что выжигает, — но было тепло. Интерес. Сопричастность. Она смеялась над моими глупыми историями, я любовался её независимостью, как турист в зоопарке любуется тигром — восхищенно, но через прочную решетку. Мы шлифовали друг друга, словно два речных камня. Я стал свободнее, она — мягче. Она перестала материться при мне, я начал шутить о сексе. Она научилась носить платья, я — отпускать контроль. Через два года я сделал ей предложение. Она сказала «да», не колеблясь. Теперь я думаю, может, она тогда просто не расслышала? Может, я сказал «Давай поужинаем?», а она из-за ветра услышала «Давай поженимся»? Версия, конечно, слабая, но у меня их, версий, сейчас целый склад. Работаю менеджером по бракоразводным версиям.
Москва. Через три года после свадьбы. Я мечтал вырваться, чего-то добиться, и она пошла за мной, как героический солдат, идущий на верную смерть. Только смертью оказалась не Москва, а наша любовь. Медленная, удушающая. Мы арендовали маленькую квартиру в Южном Бутове, работали фрилансерами, глотали пыль и чужие амбиции. Через два года родилась дочка. Она осталась дома, занималась малышкой, иногда подрабатывала на заказах. Я тянул финансово. Сын родился ещё через три года. Я был счастлив. Идиот.
Она каждое лето уезжала на родину с детьми — там бабушки, зелень, помощь. А я оставался в Москве. Одиночество. Жаркое, пыльное, липкое. Но я терпел. Я даже считал, что это полезно. Мол, поскучаем друг по другу, напишем письма, встретимся с новой нежностью. Как в кино. Как в жизни, которой не бывает. В моей жизни оказалось, что пока я скучал, она практиковала новую нежность с каким-то Васькой. Очевидно, курс был интенсивный.
Но вот наступает этот год. Май. Она уезжает с детьми. Я остаюсь. Пытаюсь работать, жить, как-то держаться. В июле она приезжает ко мне одна — на две недели. Десятилетие брака. Я всё устроил — Питер, белые ночи, дорогие рестораны, шампанское, номера с лепниной и видом на Неву. Смеялись, держались за руки. Я думал: вот оно, вот оно — мы всё ещё есть. А она, выходит, думала: «Какая красивая лепнина. Наверное, у Васьки в квартире тоже есть лепнина. Надо спросить». Мы плавали на кораблике, а она, наверное, представляла, как плавала бы с ним. Ирония, как таракан, находит щели даже в самых красивых моментах.
А потом она уезжает. Конец сентября — снова приезжает. Повод — конкурс, где она в числе финалистов. Я горжусь, встречаю на вокзале с цветами, веду домой. Думаю: ещё чуть-чуть, и вся боль одиночества будет вознаграждена. А вознаграждением, как выяснилось, стал не я, а некто Васька, который, судя по всему, вручал награды в категории «Лучшая чужая жена».
Проходит неделя. Другая. Я чувствую: что-то не так. Холодок. Она отстраняется. Смеётся не так, смотрит мимо. Целует — как бы по инерции. Я становлюсь раздражительным. Мне больно. Я хочу её обнять, прижаться — но она как будто не здесь. Как будто уже не с нами. Её тело здесь, а ментальная проекция уже скачет на метафорическом (а может, и не очень) коне по имени Вася.
И вот — кульминация. Вечер. Прихожу с работы, пахнущий потом, стрессом и надеждой, что сегодня всё наладится. Смотрю на неё — и вдруг говорю, почти шутя, с интонацией клоуна, который вот-вот уронит на себя рояль: «Ты что, меня разлюбила?» Она молчит. Я чувствую, как меня всего пробивает — будто током. Повторяю. Она говорит тихо, словно сообщает прогноз погоды: «Я тебе изменила».
Всё во мне замирает. Мозг, сердце, кишечник. Всё.
— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я, надеясь услышать что-то вроде «Шучу, дурачок!»
— Не могу молчать.
— Понравилось? — выдавливаю я, чувствуя, как во рту появляется вкус железа и предательства.
Она кивает. Просто кивает. Как будто соглашается, что кофе вкусный.
Три недели. Пока она жила у меня. Пока я был на работе, вбивал себе в голову клиентами и дедлайнами, чтобы принести домой денег и кусок пиццы получше. Он — Васька, с того самого конкурса. Она говорит: «Тянет». «Любовь». «Такое бывает раз в жизни». Я ничего не понимаю. Как можно — вот так? Из ничего? Или — всё было, но я не видел? Я что, был смотрителем в музее, где главный экспонат давно сбежал, а я всё вытирал с него пыль?
Сижу на кухне. Она напротив. Мы молчим. Звук нашего молчания оглушает громче, чем любой скандал. Я наливаю водки. Водка — единственный друг, который никогда не изменяет. Он всегда остается водкой. Чокаемся. Стекло бьется о стекло с таким звуком, будто трескается мироздание.
— За любовь, — говорю. Горько. До дрожи. Имею в виду, конечно, нашу. Но выходит, что и за их. Ирония снова тут как тут, бессменный тамада на моих похоронах.
Она не плачет. Я тоже. Слов больше нет. Они кончились, как и всё остальное. Я выхожу. Хожу по улицам два часа. Вижу парочки, семьи, детей. Все они кажутся мне актерами в плохом спектакле, где я единственный зритель, который знает, что пьеса — дерьмо. Возвращаюсь — её нет. Исчезла. Сумка, одежда, зарядка — всё, что можно схватить наспех, исчезло. Остался только запах её духов и привкус чужого поцелуя в воздухе.
И вот — тишина. Абсолютная. Безысходная. Тишина такая громкая, что в ней слышно, как трескаются осколки моей самооценки.
Прошёл месяц.
Я не сплю. Почти не ем. Работаю как автомат. Вижусь с детьми по видеосвязи — она уехала обратно в родной город, к маме. Говорит, «нам надо время подумать». Подумать о чем? О том, какого хуя? Васька? Не знаю. Думаю — да. Наверное, сейчас они вместе пьют чай и думают. О любви. О смысле жизни. О том, куда деть старого мужа. Может, в музей? Или на переплавку?
Я пытаюсь анализировать. Понять. Где был мой промах? Что я упустил?
Может, в том, что ставил её на пьедестал? Что всё для неё? Что забывал себя, потому что считал: «главное — чтобы ей было хорошо». Может, надо было больше границ. Жесткости. Может, наоборот — больше тепла. Не знаю. Кажется, я делал всё, что мог. Не идеально, но по любви. По-честному. А оказалось, честность в браке — это как зонтик в ураган: вроде бы есть, но толку ноль.
И вот в этом — самое страшное. Ты отдаёшь себя целиком. А тебя — предают. Не в порыве страсти, не в запутанности. А обдуманно. Хладнокровно. За спиной. И ты не кричишь. Не дерёшься. Просто смотришь, как рушится мир. И ничего не можешь сделать. Ты как зритель в 5D-кинотеатре, где тебе показывают твою собственную жизнь, и в какой-то момент с потолка начинает капать настоящая вода, пахнущая чужим потом.
Понимаю ли я, что такое семья теперь?
Нет. Не понимаю. Я думал, семья — это когда вместе. Через боль, через усталость, через нехватку сна и денег. Оказалось — не всегда. Иногда семья заканчивается. Просто так. Без финального аккорда. Как плохой анекдот, который все уже забыли, а ты всё еще стоишь и ждешь пунчлайна.
Знаю ли я, кто я теперь?
Нет. Был мужем. Отцом. Человеком, который верил в «навсегда». Сейчас я просто оболочка. Функция. Маска. Человек-развод. Специализация — поглощение водки и генерация депрессивных постов на форумах.
И знаете, что самое страшное? Самое ироничное в этой комедии абсурда?
Я всё ещё люблю её. Несмотря на всё. И мне стыдно за это. Стыдно, как за несвоевременный смех на похоронах. Но так и есть. Люблю образ, воспоминание, призрак. А она уже давно жива, здорова и, черт побери, наверное, очень счастлива с этим Васькой.
Но я не прощу. Не потому что гордость. Потому что если прощу — предам сам себя. А на предателей я сейчас, знаете ли, в большой обиде.
Вот и всё. Сухие факты. Без слёз. Без истерик. Просто — точка. Или, если угодно, многоточие… которое тянется в никуда. С ироничной улыбкой на лице и пустотой внутри. Как в том анекдоте: «Доктор, я буду жить?» — «А смысл?»
Об авторе
