Мне сорок два. Разведен, алименты выплатил – откуп дал, и на том спасибо. Свободен, как ветер в полях, который, впрочем, постоянно задувает в щели нашего старого дома. Дом этот я делю с братом, пополам, как последнюю краюху хлеба в голодные времена. Ближнее Подмосковье, свой участок, свои, с позволения сказать, харчи. Брат с женой – пенсионеры матерые, сидят тут на чемоданах, которые распакованы уже лет десять. А я – наездами. Рубишь дрова, таскаешь воду, копаешься в грядках – в общем, занимаешься традиционной русской йогой, где главная асана – «наклонись и попробуй разогнись».
Этой весной случилось чудо. Познакомился с девушкой. Ну, как с девушкой… С РСП. Меня в ней зацепило что-то… сломанное. Ну, я и решил: буду чинить. Баловать.
И понеслось. С весны я превратился в этакого Деда Мороза с грядки. Таскал ей варенья, соленья, экологически чистые токсины с нашего огорода. Знало мое сердце, что ребёнку в каменных джунглях витаминов не хватает. Весной – первая молодая картошка, летом – яблоки, осенью – капуста квашеная на день рождения. Клубнику, малину – «кушайте, детки, а я постою в сторонке, как огородное пугало, на всякий случай». Её радость была столь же яркой и недолговечной, как вспышка сверхновой. А я баловал себя иллюзией, что я – не просто мужик с ведром компоста, а благородный спаситель.
Вывозил её с прицепом к брату на шашлыки. Брат с женой смотрели на это представление с тихой оторопью, как на гастроли цирка-шапито. Все вместе, тепло, комары… Казалось, вот оно, начало какой-никакой, но идиллии. Деревенской, так сказать, романтики.
Она же к огородному инструменту относилась как к артефакту из пыточной. Маникюр, видите ли, жалко. Я смеялся про себя – ну, городская, что с нее взять. А в голове у нее, похоже, прочно поселился пельмень – круглый, сытый и уверенный, что кто-то его всегда сварит и подаст с маслом.
Но осень, как известно, время философов и уборки урожая. Жена брата слегла. Больница, капельницы, мрачные прогнозы. А картошка в земле сидит, ждет своей участи. Я и говорю РСП, с надеждой последнего романтика: «Давай вместе выкопаем? Чтобы у твоей дочки зимой своя, родная картошечка была!» На что получил ответ, достойный увековечивания в учебниках по черному юмору: «Ты что, хочешь из меня колхозницу сделать?»
И понеслась. Полилась такая словесная жижа, такое месиво из обвинений и презрения, что я даже на секунду задумался: а не предлагал ли я ей взаправду надеть телогрейку и выйти на стахановскую вахту? Оказалось, мое предложение взять в руки лопату было приравнено к покушению на ее личность, свободу и, видимо, маникюр.
Прозрел. Как будто пельмень у нее в голове взорвался, и я увидел, что внутри – пустота.
Ее звонки прекратились. Словно я был сезонным явлением, вроде гриппа или аллергии на амброзию. Прошел – и слава богу.
А через неделю мой организм, всегда отличавшийся тонкой иронией, выдал мне на-гора простатит. Врач, человек с грустными глазами, сказал: «Стресс». Видимо, моя предстательная железа, этот страж мужского достоинства, не выдержала унижения и обиды и объявила бессрочную забастовку.
И я понял. Настоящее отношение не купишь баночкой малинового варенья и не привезешь в прицепе. Любовь – это не когда ты везешь ей картошку, а когда она, зараза, готова эту картошку вместе с тобой копать. Это уважение, а не расчет. А поддержка – это когда ты не боишься испачкать руки.
Она не просто отказалась копать. Она выкопала яму нашему… чему бы то ни было. И показала мне мое истинное место в ее жизни.
Я был для нее не мужчиной. Не спутником. Я был курьером. Курьером с огорода. Услужливым приложением к ведру с картошкой. И мой простатит – это, наверное, закономерный авансовый отчет от моего же организма за наивность.
Вот и вся история. Сижу теперь на своем участке, копаю картошку. В одиночестве. И знаете, она на удивление вкусная. Без всяких там РСП, ипохондрии и маникюра. Горькая, пряная, настоящая. Прямо как моя жизнь.
Об авторе
