Воспоминания накатывают волнами, как морской прилив, только вместо соленой воды — соленые подтеки на душе. Я сижу в своей временной комнате в материнской квартире, временной ровно с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, и вот мне уже тридцать три. Та же обстановка, что и пятнадцать лет назад – книжные полки, на которых пыль сменяется лишь раз в пятилетку, старый письменный стол, испещренный шрамами от моих подростковых метаний, и потертое кресло, в котором, кажется, навеки впечатался отпечаток моей юношеской задницы. Только теперь я другой. Совсем другой. Теперь в этом кресле сидит взрослый, состоявшийся неудачник с опытом работы.
Утренний прием лекарств уже позади. Маленькие белые таблетки – мои верные спутники, мои друзья-пилюльки,. «Диабетик», – как я сам себя иронично называю в кругу близких друзей, коих у меня, по счастливой случайности, нет. Хотя моя болезнь, разумеется, совсем другого рода. Без этих химических костылей мой мозг превращается в подобие московской пробки в час пик: все сигналят, никто не может проехать, а на обочине горит чья-то иномарка. Спасибо маме за это бесценное наследство – годы точечного психологического цунами, которые превратили меня в фармацевтического зомби. Хотя формально инвалидность я так и не оформил – гордость, знаете ли, не позволила. Лучше быть лунатиком с претензией на гения, чем инвалидом с удостоверением.
Девять лет я грыз гранит науки в университете. Три попытки, три захода. Другие за это время успевали жениться, завести детей, развестись, снова жениться и построить карьеру. А я упрямо шел к диплому, как лемминг к обрыву, глотая таблетки и борясь с приступами, которые случались ровно в сессию. Потом была самостоятельная учеба на ИТ-инженера – я всегда знал, что компьютеры это моё. Они не кричат, не требуют эмоций и их можно перезагрузить. Казалось, жизнь начала налаживаться. Чертов оптимизм.
Первая работа в ИТ оборвалась операцией. Чертовы побочки от лекарств – они любезно забрали у меня один из органов, который я, честно говоря, не так уж часто и использовал. Помню больничные коридоры, запах антисептика, смешанный с запахом безысходности, бесконечные капельницы. Но я выкарабкался. Всегда выкарабкивался. У меня это получается с тем же успехом, с каким танкист выкарабкивается из горящего танка – обгоревший, но живой.
Новая работа в крупной фирме стала глотком свежего воздуха. Правда, воздуха этого хватило ровно на год, за который я дорос до регионального начальника. И тут появилась Она – женщина старше меня на десять лет, врач общей практики. Красивая, умная, уверенная в себе. Я честно, как на духу, рассказал ей про свои таблетки в первый же месяц знакомства. Она кивала с пониманием – еще бы, доктор же. Я тогда наивно полагал, что врачи лечат, а не калечат.
Решение завести семью пришло как-то само собой, вероятно, под воздействием тех самых таблеток, которые она вскоре возненавидела. Беременность, планы на будущее, мечты о детях. И тогда она начала свою блистательную кампанию по демонтажу моего химического щита. Сначала осторожно – подбрасывала мне статьи, «исследования», намекала, что я «травлю свой потенциал». Потом – в открытую: походы к моему врачу, скандалы, обвинения, что я сознательно уничтожаю наш брак. Я поддался. Ради светлого будущего, ради ребенка, я начал снижать дозировку с торжественностью самурая, совершающего харакири.
За время ее беременности я потерял две престижные должности. Мой мозг, лишенный привычной химической поддержки, начал давать сбои, как пацанский Запорожец в сорокаградусный мороз. Но я держался – ведь скоро должен родиться наш малыш. Жили мы в квартире ее отца, и это, конечно, добавляло моей психике невыразимого шарма. Ничто так не укрепляет мужчину, как осознание, что он живет на птичьих правах у тестя.
Роды я помню смутно – меня уже несло в мою персональную преисподнюю без лекарств. Когда дочке было два месяца, я почти достиг дна. Спасла только мысль о ней, крошечной и беззащитной. Вернулся к таблеткам буквально за шаг до госпитализации в палату с мягкими стенами. Мой врач, тот самый к.м.н. из лучшей клиники страны, которого моя благоверная пыталась обвинить во всех смертных грехах, прямо сказал – никаких экспериментов, пока мозг не восстановится после юношеской травмы. Он имел в виду маму. И университет. И жизнь в целом.
Она не поняла. Или не захотела понять. Начались истерики, обвинения, психологическое давление, по накалу сравнимое разве что с цунами. Я снова поддался – начал снижать дозировку, медленно, осторожно, словно сапер на минном поле. В ЗАГС мы так и не пошли – спасибо интуиции.
Финал был предсказуем, как сюжет мыльной оперы – она уехала к родителям, забрав дочь. Я снова потерял работу, но тут же, по иронии судьбы, нашел новую, еще более перспективную. Везение? Не думаю. Просто я никогда не сдаюсь. Я как тот таракан, которого травили месяц, а он взял и мутировал.
Оглядываясь назад, я вижу не только поражения. Да, я на таблетках, но я независим. Я достигал карьерных высот даже в самом плачевном состоянии. Своими руками, между приступами паники и провалами в памяти, сделал ремонт в ее квартире – от газовой плиты до балконной плиты. Хожу в зал, занимаюсь кардио. Внешне выгляжу прилично – никто и не скажет, что внутри такая буря, что ей позавидовал бы сам Нептун.
Сейчас я живу с матерью – временно, конечно. Как временная пломба или временное правительство. Заставил ее ходить к психотерапевту, и она наконец-то начала понимать, что натворила. Просит прощения, старается не лезть в мою жизнь. Я простил ее – груз обиды слишком тяжел, чтобы тащить его дальше. К тому же, кто будет платить за психотерапевта, если я слягу с инфарктом от злости?
Сестра смотрит на всё это со стороны. В нашем семейном треугольнике она жертва, я – преследуемый, мать – преследователь. Классическая схема, которую мы разбираем теперь на сеансах у моего нового психотерапевта. Доктор в восторге от такого кейса.
А дочь… Я вижу ее только на фотографиях в социальных сетях. Она так похожа на меня в детстве – те же глаза-блюдечки, тот же упрямый подбородок, обещающий в будущем свой набор тараканов в голове. Бывшая не запрещает общаться, но и не способствует. А я боюсь. Боюсь, что без лекарств снова уйду в пропасть и не смогу оттуда крикнуть: «Папа дома!». Боюсь, что с лекарствами не смогу быть полноценным отцом, тем самым супергероем из рекламы. Боюсь, что однажды она спросит, почему я такой. И я не смогу ответить, потому что и сам не знаю.
Недавно мне предложили повышение – руководящую должность в финансовом секторе. Хорошие деньги, перспективы роста. Я согласился, конечно. Работа – единственное, что у меня по-настоящему получается. Я как тот одноногий официант в забегаловке – прекрасно управляюсь, хотя и хромаю. Но иногда, глядя на свое отражение в мониторе, я задаюсь вопросом – кто я? Красавчик, который несмотря ни на что держится на плаву? Или лох, который позволил болезни и чужим амбициям разрушить свою семью? Или просто человек, который слишком долго играл в игру с неправильными правилами?
Таблетки на тумбочке предательски подмигивают мне в свете уличного фонаря, напоминая, что пора принимать вечернюю дозу. Завтра новый день, новые битвы. Я справлюсь, я всегда справляюсь. Но цена этого «справляюсь» становится все выше и выше. И иногда, в самые темные часы ночи, я думаю – может, стоило тогда, в юности, просто сдаться и взять эту чертову инвалидность? Может, тогда все сложилось бы иначе? Я бы стал счастливым инвалидом с гарантированным пособием, а не несчастным здоровяком.
Но утром я снова проглочу свои таблетки, надену костюм, стоивший половины моей месячной зарплаты, и пойду на работу. Потому что это единственное, что я умею делать хорошо – держаться на плаву, несмотря ни на что. Даже если внутри давно уже тону. И даже если мой личный спасательный круг сделан из фармацевтического пластика и горьких воспоминаний.
Об авторе
