Жизнь, как выяснилось, — это та еще сука. Она не предупреждает звонком за пять минут: «Извините, но через три дня ваш брак прикажет долго жить, приготовьте носовые платки и запас водки». Она просто наступает на горло вам во сне, причем в тот самый момент, когда вам снится, что вы молодой, красивый и у вас не болит спина от сна на диване-аккордеоне.
У нас было всё, как у всех нормальных, слегка обреченных пар: десять лет брака, семь из которых — с дочкой. Моей дочкой. Моей нежной, хрупкой звездочкой, ради которой я каждое утро отрывал голову от подушки, даже когда это напоминало упражнение по откручиванию винта без отвертки. Мы с Леной не были парой из рекламы шоколада.
Она была… уникальной. В быту — ходячий хаос. Ключи вечно находились в морозилке рядом с замороженной пиццей, паспорт — в коробке от Lego, а мои последние нервные клетки — в ее сумочке, где они мирно умирали, заваленные чеками и огрызками. Но в постели… А, в постели эта женщина была гением. Она умела обнулять меня, как бракованный жесткий диск. Забывались все счета за коммуналку, ее привычка оставлять мокрое полотенце на моей подушке и даже тот факт, что она съела последнюю сырную палочку, которую я прятал от всех, включая домашнего кота. Секс был нашим семейным терапевтом, сантехником и штукатуром-маляром, который замазывал все трещины. Пока однажды не выяснилось, что под свежей штукатуркой — сквозная дыра в соседскую квартиру. К Ваську.
Произошло это буднично, с чувством глубокой… усталости. Она сказала: «Давай разведёмся». Тоном, которым обычно сообщают, что молоко прокисло. Без истерик, без битья фарфора. Сказала, что не любит, устала, что так — лучше. Я тогда подумал: «Врешь, сука. Просто ПМС с элементом кризиса среднего возраста». Кивнул, сказал «ладно». Не с тяжестью на душе, а с ощущением, будто тебя ограбили, но ты еще не проверил карманы и наивно надеешься, что кошелек на месте.
Через три дня она, забрав мою звездочку и мое сердце, завернутое в ее детские вещи, укатила к маме. Я остался в квартире, где пахло ее духами «Цветы разбитых надежд» и клубничным шампунем «Ушастый нянь». Заехала за вещами через неделю. Сказала, что есть Васька. «Он… ухаживает». Ничего не было, мол. Просто… есть. Как грибок. Или глисты.
Тут-то меня и накрыло. Настоящая, качественная, отечественная депрессия. Со всеми признаками, которые я вычитал в интернете в четыре утра, пока пытался уснуть. Бессонница? Пожалуйста. Тревога? Две порции. Панические атаки в супермаркете у полки с печеньем? Легко. Я превратился в ходячий труп. Не мылся, не брился, отвечал на звонки только маме, и то односложно: «Жив, мам, не волнуйся». Хотя следовало волноваться.
Потом я сорвался. Устроил «терапевтический выезд на природу» с друзьями. Пили, жгли костер, пели песни под гитару. Я даже смеялся. Представляете? Издавал звуки, похожие на смех. Мне полегчало. Я подумал: «Черт, а ведь я живучий! Как таракан. Выживу и без нее».
Но «полегчало» — это не «вылечилось». Это как принять обезболивающее при переломе черепа. Боль притупляется, но череп-то все равно треснут. Я скучал по дочери дико, животно. По ее смеху, по тому, как она шепчет «папочка» на ухо, по ее маленьким носкам, разбросанным по всей квартире. Мысль о том, что какой-то Васька сейчас читает ей сказку на ночь, вызывала у меня желание купить топор и освежить в памяти русскую классическую литературу.
И тут — звонок. Голос Лены, ровный, как линолеум:
— Если я порву с ним… ты примешь меня обратно?
Мой мозг, окутанный туманом тоски и гормонов, выдал единственно верный ответ, который мог выдать мозг идиота: «ДА!». Я был тем самым тюленем, который, увидев охотника, не просто бежит на него, а еще и помогает прицелиться, держа фонарик.
Она вернулась.
И я начал свой великий перформанс под названием «Идеальный муж». Я мыл полы, готовил ужины из трех блюд, дарил цветы, водил в рестораны, работал в три смены и даже пошел на йогу. ЙОГУ! Где я, мужик с похмелья и двумя сросшимися позвонками, пытался свернуться в позу «счастливого ребенка», чувствуя себя при этом «несчастным идиотом». Она говорила: «Ты так изменился!». Я кивал, с гордостью думая: «Да, я стал первоклассным слугой с правами на секс. Когда-нибудь».
Секс, кстати, был. Первое время — яростный, голодный, как будто мы оба пытались доказать что-то самим себе. А потом он стал редким гостем, как дальний родственник, который заезжает только тогда, когда ему нужно постирать белье и одолжить денег. Потом и вовсе исчез. На мои робкие попытки она отмахивалась: «Устала». «Спина болит». «У меня мигрень». Мигрень, как выяснилось, — это медицинский термин, означающий «ты мне не интересен».
Телефон ее теперь был под паролем, крепче, чем сейф в банке. На мой вопрос «почему?» она отвечала: «Научись доверять». Отличный совет. Особенно когда тебе демонстрируют доверие, пряча от тебя же собственную жизнь.
Прошел год. Ровно год моего клоунского танца на костях нашей семьи. И я нашел. Переписку. Фотки. Сообщения, где она писала тому самому Ваську: «Люблю тебя», а про меня: «Он хороший, я его уважаю, но… по-другому». Я спросил ее, зачем все это, зачем этот год спектакля? Она посмотрела на меня стеклянными глазами и выдала: «Ради дочери. Я должна была попробовать. Ты все делал правильно. Но я не хочу».
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Не фигурально, а почти физически. Я не кричал. Я рычал. Я бил кулаками по стенам, вбивая в штукатурку простую мысль: «ПОЧЕМУ?!». Стена молчала. Как и она. А самым сочным анекдотом было то, что мы целый год «пытались завести второго». Каждый месяц — надежда, каждый цикл — разочарование. А оказалось, мы не пытались. Она просто тянула время, как будто мы играли в семейную рулетку с незаряженным барабаном. А я-то целился.
Сейчас я — призрак в собственном доме. На кухне — ее каменное лицо, освещенное синим светом телефона, в котором, я уверен, сидит Васька. В ванной — тот самый телефон, охраняемый паролем, как священная реликвия. На диване — я, уставший, где меня терпят из чувства долга и, видимо, из-за хорошей кредитной истории.
Иногда я смотрю на дочку, и у меня наворачиваются слезы. Она улыбается, а я думаю: «Вот вырастешь ты, и какой-нибудь ушлепок с именем «Васька» сломает тебе сердце, а я буду бессилен». Я боюсь дня, когда она назовет его «папой». А я стану для нее старым добрым папиком, который приезжает по выходным, пахнет одинокой тоской и дарит слишком дорогие подарки в попытке купить ту самую улыбку.
Я не знаю, как жить. Уйти — значит подарить Ваську мою звездочку. Остаться — значит медленно превращаться в мебель. В тот самый диван-аккордеон, на котором я теперь сплю.
Иногда я думаю: а если бы я тогда, в тот звонок, сказал «нет»? Может, сейчас бы я пил пиво с друзьями и грустил о чем-то простом и излечимом? Но как, скажите на милость, можно отказать, когда тебя зовет назад та, чьи духи до сих пор не выветрились из дома, а лицо врезалось в память намертво?
Сегодня она снова ушла спать в детскую. Сказала: «Устала, спина болит». Она даже не пытается врать убедительно. Ее ложь теперь — это такая же часть нашего интерьера, как и я.
Я сижу на кухне. Ночь. В руке стакан. Внутри — та самая пресловутая пустота. Не от алкоголя, не от злости. А от понимания, что ты стал декорацией. От этого не спасают ни форумы, ни друзья, ни советы психологов, которые стоят как тот самый второй ребенок, который так и не родился.
Знаете, что самое страшное и самое идиотское одновременно?
Я до сих пор ее люблю.
Об авторе
