Все началось, как в плохом романе: мне было двадцать девять, ей — двадцать два. Алина. Имя, которое сейчас вызывает у меня стойкую ассоциацию с алиментами и алкашом Димкой из соседнего подъезда. Тогда же она казалась нимфой в джинсах из «Zara». Я влюбился, как последний романтик, предложение сделал под шампанское, которое потом два дня оттирал с ковра. Родилась София — прекрасная, зеленоокая девочка, которая с первого взгляда решила, что сон — это для слабаков, а папины нервные клетки — идеальный тренажер для своих легких.
Мы жили у тещи. О, это отдельный персонаж в этой комедии положений. Мама Алины — женщина, которая искренне считает, что фэн-шуй важнее сантехники, а мое главное предназначение — донести ее сумки с рынка, не споткнувшись о порог, который «заряжен на процветание». Переезд к ней был первой и самой роковой ошибкой. Это как добровольно запереться в клетке с очень заботливой, но слегка сумасшедшей пандой, которая постоянно спрашивает, не пора ли мне сменить работу.
А работал я много. Точнее, я много «работал». Для Алины разница между «засиделся с клиентом» и «засиделся с пятой пинтой пива в баре» была стерта. Я стал профессиональным оправдывателем. Мой скилл прокачался до уровня: «Конечно, дорогая, корпоратив в турецкой бане — это обычная практика бухгалтерского учета». Она злилась, но терпела. Я наивно полагал, что это признак ангельского характера, а не терпеливой бомбы с часовым механизмом.
Потом был первый уход. Тишина в доме была такой густой, что ею можно было закусывать. Я ходил по квартире, как призрак оперы, только без музыки и масок — один сплошной трэш. А потом она вернулась. С признанием. Оказалось, что пока я искал просветление на дне пивной кружки, она нашла утешение в объятиях Димки. Этого чепушилы, который до сих пор ходит в спортивном костюме образца 2003 года и пахнет дешевым одеколоном. Местом их страсти стал его ВАЗ-2114, салон которого, я уверен, пах еще и грехом, и бензином «Экто».
Узнав это, я впервые в жизни ощутил животный прилив ярости. Я не бил его. Я просто пришел и молча полчаса смотрел на него. Он в итоге запил на неделю. Маленькая победа. Я ее простил. Почему? Любовь? Глупость? Или потому что наша полуторагодовалая дочка улыбнулась мне в тот момент, и мир на секунду перестал быть говняным?
Мы сошлись. Я стал идеальным, с точки зрения маркетинга, мужем. Цветы. Не пил. Не гулял. Читал книги по психологии, где умные дядьки объясняли, что отрицание измены — это такой защитный механизм психики. Я убеждал себя, что Димка — это просто галлюцинация, коллективный психоз, вызванный плохой экологией.
Мы продержались четыре месяца. Четыре месяца хождения по стеклам улыбок и натянутых «все хорошо». А потом — развод. Бум. Трах. Щебень.
И вот тут Алина, моя тихая, скромная Алина, преобразилась. Она будто сдала в утиль образ страдающей жены и достала с антресоли костюм Роковой Женщины. За год я узнал о существовании такого количества мужчин, что мог бы вести кастинг на роль «нового папы для моей дочки». Каждый раз это была одна и та же песня: «Он просто друг! Мы просто общаемся!». Дорогая, если «просто общение» заканчивается в четыре утра в его квартире, то у меня для тебя плохие новости о значении слова «друг».
А я стал этаким вечным женихом на выданье. Я пытался ходить на свидания. Одна дама спросила меня на первом же свидании, сколько я готов вложить в «наш общий проект». Другая — все три часа рассказывала о своем коте, который «видит ауры». После этого даже Алина с ее Димкой начала казаться образцом душевного здоровья.
Главным якорем, который не давал мне уплыть в страну безумия с бутылкой виски, стала София. Видеться она мне ее оставила. Сначала, конечно, были попытки манипуляций: «Не придешь вовремя — не увидишь», «Не купишь новую коляску — я на тебя в опеку напишу». Я в ответ включал режим «Хью Джекман в роли отца-одиночки» и говорил спокойно, ледяным тоном: «Дочь. Святое. Играть в эти игры не будем». Сработало.
Теперь моя жизнь делится на два режима. Режим «Папа»: каждые выходные мы с Софкой — единое целое. Парки, карусели, мультики про говорящих свинок, которые въедаются в мозг и вызывают устойчивую зависимость. Она зовет меня папой, а я каждый раз ловлю себя на мысли, что жду подвоха. Вот-вот из-за угла выйдет тот самый «серьезный ухажер при деньгах» и скажет: «Извини, дружок, но теперь папа я».
А есть режим «Бывший». Это когда в остальные пять дней недели я — призрак. Я живу в пермаментной ночи, листая наши старые фото. Вот мы на море. Я красный как рак, а она смеется. И я снова задаю себе один и тот же идиотский вопрос: «Ну как же так вышло?». Ответа нет. Есть только тишина и чувство, что я был не мужем, а временным персонажем в ее биографии. Этапом. Как курсы вождения.
А месяц назад был секс. Да, тот самый, «ничего не значащий». Я заехал за какими-то бумагами, а уехал с коктейлем из старой надежды и свежего унижения. Наутро она посмотрела на меня так, будто я был ошибкой, которую она случайно повторила. «Это ничего не значит, Алекс. Просто секс». Эта фраза бьет больнее, чем любое признание в измене в салоне ВАЗа.
И ее день рождения. Моя последняя атака на стены ее равнодушия. Цветы, речь о прощении и новом начале. Ее ответ был настолько спокойным, что казалось, она говорит не со мной, а заказывает пиццу по телефону. «Ничего не хочу, Алекс. Успокойся уже».
Теперь я сижу в своей капсуле для выживания. Пять утра. Скоро надо забирать Софку. Я куплю ей куклу, самую навороченную, какую найду. Мы будем есть мороженое, а я буду ждать ее вопроса. Того самого: «Пап, а почему мы с мамой и тобой не живем вместе?». И я снова не найду, что ответить. Потому что правда — я недоработал, недосидел, недолюбил — звучит как оправдание неудачника.
А ложь — «так получилось» — горька и бесполезна.
Я включу холодную воду в душе. Смою с себя эту ночь, этот паттерн из ошибок и саможаления. Ради нее. Ради этих выходных. Я буду существовать. Ироничный, уставший папа с душой набекрень, который идеально заплетает косички и абсолютно разучился верить в хэппи-энды.
Об авторе
