Мне было тридцать шесть, когда я внезапно очнулся. Очнулся буквально — как будто кто-то выдернул шнур из розетки моего мозга, а потом воткнул обратно, и я увидел картинку без ретуши. А на картинке этой был я сам, идеально выжженный изнутри человек, сидящий посреди руин, которые когда-то гордо именовались «моя жизнь». И всё это великолепие случилось не в одночасье. Это был медленный, методичный распад, растянутый на годы, как плохой сериал, который нельзя выключить.
Познакомились мы буднично, без помпы и фанфар. Никакого удара молнии в сердце, только легкое покалывание в кошельке, которое я тогда проигнорировал. Обычная женщина, Катя. Тридцать пять лет, мать-одиночка с ребёнком от какого-то дятла, который, по её словам, «слился на старте». Мальчика звали Артём. Восемь лет от роду, взгляд исподлобья и врожденная уверенность в том, что мир ему должен. Я тогда наивно полагал, что дам им второй шанс. Что из этого может выйти что-то человеческое. Санта-Барбара, только в моем исполнении и с более дешевым гримом.
Мы съехались быстро. Гражданский брак — это же так современно, так без обязательств. Ха-ха. Самые крепкие цепи — невидимые. У неё была съемная однушка, у меня — своя двушка в панельной многоэтажке. Я думал: «Пусть поживут у меня, полегче будет». И ведь сначала было даже что-то похожее на уют. Не медовый месяц, конечно, а так, месяц тушеной картошки. Съедобно, но не более того. Я не заметил, как вместе с её зубными щётками и потрёпанными чемоданами в мою жизнь въехала безысходность. Она разлилась по стенам, въелась в ковёр и стала главным блюдом на нашем столе.
Где-то через полгода что-то во мне треснуло. Я начал пить. Не от хорошей жизни, а от осознания полного и тотального одиночества. Я стал персонажем в чужом спектакле, где у меня была роль лошади-тяжеловоза с закрытыми глазами. Артём оказался тем ещё экземпляром. Воспитание его заключалось в том, чтобы не бить тарелки об голову матери чаще двух раз в день. Раз в месяц он приносил из школы четвёрку, и это был повод для вселенского ликования. Для Кати он был «зайчиком», «солнышком» и «просто ребёнком со сложным характером». Дорогая, у него не характер сложный, у него отсутствует операционная система! Он как телефон, который только показывает время и иногда звонит в «Скорую».
А потом на сцене появились её родственники. О, это был отдельный аттракцион неслыханной щедрости. Деревенские, как с картинки из журнала «Крестьянка» образца 1978 года. Грубые, шумные, с философией «мужик должен». Им вечно что-то было надо: то картошку копать, то забор красить, то козу доить. Создавалось ощущение, что Катя живёт двойной жизнью: днём она городская жена, а ночью — Золушка из глухой деревни, и я по умолчанию стал её Прекрасным Принцем, который должен разъезжать на тыкве-седане и раздавать долги её многочисленной родни. А у неё, между прочим, два брата и две сестры! Но нет, везти мешки с цементом должен я — «городской зять».
Когда трэш достиг своего апогея, мой внутренний предохранитель наконец-то сработал. Психика сказала: «Всё, я ухожу в отпуск», и отключилась. Алкоголь лился рекой, срывы стали моим вторым «я». Я не поднимал руку, нет. Но словесно я превращался в монстра, которого сам же и ненавидел. Потом было долгое и унизительное путешествие по мукам: психолог, нарколог, реабилитационный центр с гордым названием «САНЧАС». Мне казалось, я купил путёвку в санаторий для особо одаренных неудачников.
Выйдя оттуда чистым и просветлённым, я совершил единственно верный поступок — выгнал их. Просто взял и выставил вещи на лестничную клетку. Дверь захлопнул. Тишина. Впервые за долгие годы я услышал тиканье своих собственных часов, а не их вечное нытьё. Я начал жить. Занялся бизнесом, пошел в качалку, начал дышать полной грудью.
Но мой мозг, этот мастер садомазохизма, подготовил ловушку — чувство вины. Оно сверлило меня изнутри: «А вдруг ты сломал жизнь хорошей женщине? А вдруг это ты во всем виноват?». И я, ведомый этим идиотским импульсом, поехал за ней. Отвез назад. Вернул в свой дом, как прощенный преступник возвращает на место украденную вещь, которую и брать-то не хотел.
Началась вторая серия нашего сериала. Медовый месяц №2. Разговоры о детях, совместные просмотры сериалов, секс по расписанию «для зачатия». Я, дурак, поверил. Даже анализы сдал. У меня всё оказалось в порядке. У неё — нет. Гормоны, врачи, дорогостоящие процедуры. Я был готов платить. Я уже видел себя этаким патриархом с ребёнком на руках.
Но тут из деревни вернулся он. Артём. Не физически, но его тень снова нависла над нашим домом. Один случайный подслушанный телефонный разговор добил меня окончательно. Он требовал у неё денег. Она отказывала. В ответ неслось: «Ты охренела?». Я сидел на кухне, и мир сузился до точки. Я взял трубку и сказал ему всё, что думаю. Пообещал приехать в школу и устроить такой разбор полётов, что он забудет, как пользоваться смартфоном. На время он заткнулся. Но тишина стала звенящей, наполненной немой ненавистью.
А потом снова зазвонил телефон. Деревня. «Привези», «покрась», «подкинь». У неё снова появился этот виноватый взгляд. Я сорвался в очередной раз. Вылил на неё всё — всю желчь, всю усталость, всю ярость. Она замкнулась. На две недели в доме воцарилась тишина. А потом всё началось по новой. Только теперь я был другим — пустым. Как сгоревшее здание.
Я перестал спорить. Перестал кричать. Я просто ждал. Ждал, когда у меня хватит сил на финальный уход. Но я не умел уходить. Каждый раз, когда она начинала плакать, говорить о любви, о наших ошибках, я таял. Я — этот большой, взрослый дядька — велся на дешёвые слёзы и пустые обещания. Прощал. Снова и снова.
А она это поняла. Поняла, что единственный способ приковать меня к себе навсегда — это забеременеть. И это стало нашей извращённой игрой. Манипуляцией высшей лиги. Я знал, что если появится ребёнок — я сяду на цепь. Потому что своего ребёнка я не брошу. Никогда. А она играла на этом.
Сейчас я сижу на балконе. Курю. Внизу — пустой детский двор. Она спит в комнате. В деревне спит её сын. А я не сплю. Я просто смотрю в ночь и жду. Жду, когда же этот странный сериал под названием «моя жизнь» наконец-то закончится. Или хотя бы сменится сценарист. Потому что нынешний — явно меня ненавидит.
Об авторе
