Вечер начался с привычного гнета. Мы с немногими коллегами, что вынесли тяготы этого дня, забрели в наше заведение. Место это не сулило утешения — лишь дешевое пиво и близость к дому, что избавляло от необходимости вести машину с помутневшим от усталости сознанием. Мы уселись в углу, за столиком, липким от чужих пролитых напитков, и наш разговор, вялый и бессодержательный, крутился вокруг обыденных тем, пока не иссяк, уперевшись в стену общего молчания.
В пабе было пустынно. Горстка одиноких фигур, прячущихся в полумраке, поглощенных собственными мыслями. Тишину нарушал лишь треск телевизора за стойкой, где барменша, женщина с лицом, выражавшим полное отсутствие интереса к миру, лениво переключала каналы.
Внезапно на экране мелькнуло пятно оранжевого и алого. Мелькнуло и пропало, сменившись яркой рекламой. Но что-то в этом мимолетном кадре зацепило мой взгляд, пробудив глухую, неосознанную тревогу.
— Эй, Джесс, — голос мой прозвучал хрипло, — верни, пожалуйста, назад.
Она пожала плечами и выполнила просьбу. Экран вновь заполнился новостной заставкой. И я узнал его. Узнал очертания знакомых до боли линий, магазинов на первом этаже, узор балконных решеток. Это было мое здание. И оно горело.
— Срань господня, — вырвалось у меня, и звук собственного голоса показался мне чужим. — Это моя квартира.
Тихий гул в баре смолк. Взгляды присутствующих, оторванные от стаканов, устремились на экран. Камера показывала широкий план. Верхние этажи были охвачены огнем, клубы черного дыма рвались в вечернее небо. Пламя уже пожирало несколько квартир наверху.
— Господи, чувак, — произнес кто-то из моих спутников. Голос его звучал приглушенно, как из другого измерения. — Это… это отстой.
Я не ответил. Я мог лишь смотреть, сжимая в потной ладони холодное стекло пивной кружки. Моя квартира была ниже, сбоку. Я пытался внушить себе, что огонь до нее не дойдет, что все обойдется. Глупая, наивная надежда.
Затем камера дрогнула. Репортер, стоявший в отдалении, что-то произнес, но слова его до меня не доходили. Объектив навелся на западную часть здания, медленно приближаясь, выхватывая из темноты одно конкретное окно.
Пятый этаж. Второе слева.
Мое окно.
В нем горел свет. И в нем кто-то был.
Сперва это была лишь тень, неясный силуэт. Но сердце мое сжалось в ледяном комке предчувствия. Камера приблизилась еще, и форма стала четче. Это был человек. Мужчина. Он не метался в панике, не звал на помощь. Он… двигался.
Нет, это не было движением живого человека, запертого в огненной ловушке. В его телодвижениях была ужасающая, механическая ритмичность. Раз-два-три-четыре. Он размахивал руками над головой, будто подавая сигналы невидимому наблюдателю. Раз-два-три-четыре. Затем он бил кулаками по стеклу, снова и снова, с одинаковой, нечеловеческой силой и регулярностью. Он подпрыгивал на месте, и все его существо было подчинено этому жуткому, неумолимому ритму. Это был танец марионетки, управляемой безумным кукловодом.
— Что за хрень? — прошептал я, и голос мой пропал в гробовой тишине, воцарившейся в баре.
Камера поймала его крупным планом.
Мир сузился до размеров экрана. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту.
На нем была моя одежда. Та самая потертая рубашка и те самые джинсы, в которых я сидел сейчас здесь, в этом пабе. Его лицо… было моим лицом. Каждая черта, каждая морщина, каждая деталь — точная копия. Но глаза… Глаза были неправильными. Слишком большими, широко распахнутыми, стеклянными и пустыми. А на лице застыла гримаса — пародия на ужас, натянутая и театральная, словно маска клоуна, за которой не скрывалось никакой эмоции. Это было самое пугающее — это жуткое, неживое подобие паники.
Я был парализован. Я не мог отвести взгляд от этого существа, этого двойника, исполнявшего свой немой, ритуальный танец в моем доме, в кольце подступающего огня.
Репортер бормотал что-то о пожарных, о том, что они уже в здании. Внутри меня все кричало, умоляя их остановиться, не идти туда.
И тогда я увидел это. Дверь в глубине комнаты, едва видимая в отражении, распахнулась. В проеме возникли смутные фигуры в касках.
Существо замерло. Его механические пляски прекратились в одно мгновение. Маска фальшивого ужаса на его лице растворилась, исчезла без следа. И сменилась другой гримасой.
Он улыбнулся.
Широкая, неестественная, растянутая до невозможного улыбка, обнажившая ряды слишком длинных, заостренных зубов. Взгляд его стеклянных глаз, казалось, пронзил экран и уперся прямо в меня. Это был взгляд полного, безраздельного знания. И торжества.
Свет в окне погас.
В баре еще несколько минут царила абсолютная тишина. Никто не двигался, не издавал ни звука. Потом люди начали молча, поспешно собираться, избегая глаз друг на друга. Я не помню, как вышел, как доехал до сестры. Я сказал ей лишь, что был пожар.
Позже я пытался найти запись тех новостей. Безуспешно. Той части, где было мое окно, словно и не существовало.
Я не знаю, что это было. Призрак? Предзнаменование? Нечто, пришедшее из иного мира? Я знаю лишь, что оно было там. Оно носило мое лицо. И оно улыбалось, глядя на меня из самого сердца огня. И эта улыбка была обещанием. Обещанием того, что это не конец.
Теперь, когда гаснет свет, я иногда вижу краем глаза движение. Ритмичное, повторяющееся. Раз-два-три-четыре. И я жду, когда тьма за окном распахнется и я увижу ту самую улыбку, что смотрела на меня с экрана в ту роковую среду.
Оно знает, где я живу. Оно всегда знало.
Об авторе
