Где-то лет с двадцати я начал играть в игру под названием «Семья». Сперва — как в тетрис: подбираешь фигуру, складываешь в линию, надеешься, что совпадёт. Потом выясняется, что у тебя вообще не тетрис, а сапёр на минном поле из эмоций, алиментов и расписок.
Я был женат. Несколько раз. Так, что в ЗАГСе мне уже кофе наливали по умолчанию. Разводился — легко, даже весело, будто это была не жизнь, а выпускной в ПТУ: с хлопками, сожалениями и рваными бумажками. Детей после себя оставлял, как моряк в каждом порту: с любовью, но без маршрута обратного плавания.
И вот однажды — встречаю её.
Простая, земная, умная, с глазами, в которых можно было утонуть и радостно не выныривать. Говорит: «В замуж не хочу». Я, умудрённый опытом, думаю: «Да и хрен с ним. Гражданский брак — это как сдача квартиры без договора. Главное, чтобы без протечек». И живём.
Год. Два. Пять. Десять! Почти десять лет душевной стабильности, совместных ужинов, походов по магазинам, битв за пледы и любимый угол дивана. Я уже почти поверил, что вышел на финишную прямую. Что за моей спиной не прошлое, а фундамент. Что впереди — если не дом с верандой, то хотя бы балкон с геранью и телевизором без новостей.
Жили у меня, потом переехали к ней. Меня тогда сверху залили — вода капала с потолка и из судьбы. Решил: «Окей, ремонт!» — заодно и в своей двушке, и у неё в трёшке. Руки у меня из нужного места, голова — в розетке творчества, шуруповёрт — мой терапевт.
И вдруг: беременна.
Ну, думаю, настал мой звёздный час. Предложил расписаться — не потому, что мечтал о свадебном марше, а просто по-человечески. Семья, мол. Девочка будет. Надо же как-то…
А она в ответ:
— А разве нам и так плохо?
Не плохо. Но и не хорошо. Просто… не оформлено. Как незаконченное письмо или незапароленный Wi-Fi — вроде работает, но любой может влезть.
Родила. Забирал её из роддома с цветами, радостью и ощущением, что жизнь всё-таки имеет план. А потом — случайно — вижу свидетельство о рождении.
Графа «Отец»: прочерк.
Про-черк!
Я читаю, как прокурор. Она ржёт.
— Не парься, — говорит. — Главное, что ты с нами.
Вторая дочь. На этот раз я решил не быть идиотом. Сделал тест. Волосы мои — их, незаметно. Результат — 99% отцовства. Радости не было. Было опустошение. Как будто тебе говорят: «Да, это твой корабль, но капитаном тут будет твоя бывшая, а ты — матрос, да и то временный».
А потом наступил юбилей. Десять лет.
Вместо торта и свечей — ультиматум:
— Освобождай помещение.
Без объяснений, без истерик. Просто: «До свидания. Иди лесом».
Я ушёл. Мне было куда. В ту самую двушку, которую своими руками собрал по винтику, как конструктор LEGO для выживших. Половину вещей оставить пришлось: не потому, что забрать не мог — не хотел бороться. Душа была как жвачка под обувью — липкая, затоптанная, бесполезная.
Через полгода пришёл — попытаться увидеть дочерей. Постоял у подъезда. Меня вышвырнули. Как надоедливого продавца пылесосов.
— Ты кто такой?
— Я… отец.
— Нам такого не надо.
Приехала милиция. Я не сопротивлялся.
Прошло четыре года.
Старшей — 14. Младшей — почти пять. Я их не вижу. Не слышу. И это сжирает меня. Не за один раз — по миллиметру, по дню, по нерву.
Дочка от первого брака? Ей 25. Вернула мне деньги, которые я честно откладывал на её имя. С припиской:
— Не хочу иметь с вами ничего общего.
Лаконично. Как судебное постановление.
Дети от третьего брака? Живут в Польше. Слиняли туда вместе с бабушкой. Общение — как с НАСА: дорого, редко и бесполезно.
Сын от четвёртого брака? Где-то в Эстонии. 16 лет. Ни фото, ни голоса, ни даже «привет» в мессенджере.
А тот, кого я отвоевал у самой стервозной БЖ, кого растил, кому показывал, как зашнуровывать ботинки и как подбирать размер презерватива — погиб. 19 лет.
Мой мальчик. Моя опора. Умер. Просто… умер. Как точка в предложении, которое ещё не закончилось.
И вот я.
Сижу в своей двушке. За окном — ночь, в колонках — тишина, внутри — дыра. Не дыра даже — кратер.
Работаю. Живу. Дышу. Но как будто не здесь. Не совсем.
Мне говорят:
— Живи дальше. Всё будет хорошо.
Да будет оно, мать его, когда?
Когда я соберу осколки своего отцовства, разбросанные по бывшим, границам и судебным приставам?
Когда услышу: «Папа» — и поверю, что это мне?
И тут… в какой-то день, на кухне, между чаем и саморазрушением, я слышу мяуканье. Громкое, нахальное, упрямое.
На лестничной клетке — кот. Рыжий. Морда наглая. В глазах — вселенская уверенность.
Смотрит так, будто знал меня всю жизнь.
Я открыл дверь. Он зашёл. Сел на мой диван, как старший сын, вернувшийся из армии.
И остался.
Назвал его… Феликс. В честь надежды. Потому что надежда — вещь упрямая. Даже если ты её не зовёшь, она приходит. С хвостом, с когтями, с мурлыканьем.
Иногда мне кажется, что всё было не зря.
Я — не унылое г…но. Я просто человек, который слишком много вложил в других и слишком мало — в себя.
Теперь я строю мосты не к чужим детям, а к себе. И, может, когда-нибудь — кто-то из них придёт. Не с обвинением. А с вопросом.
— Пап, ты дома?
Я буду.
Об авторе
