Мне двадцать четыре, и это не исповедь. Это акт хирургического вскрытия, проведённого в полной трезвости, на холодном столе собственного анализа. Без наркоза. Без крови.
Любовь, как выяснилось, бывает не взаимностью, а изящно расставленным капканом, обитым бархатом и пахнущим её духами.
Мы встретились там, где встречаются все потерявшие надежду на случайность — на сайте. Алгоритм свел два профиля, два набора тщательно отобранных фото. Она — двадцать два, хрупкость, обещающая сломаться от слишком сильного ветра, и глаза. Глаза — два глубоких колодца, куда можно было либо с разбегу нырнуть, либо, задумавшись, осторожно спуститься по верёвочной лестнице здравомыслия. Я, разумеется, нырнул. С плеском, с восторженным клекотом, по самую макушку, которая вскоре скрылась под плёнкой розовой, липкой, как патока, иллюзии.
Первый акт был безупречен, как дешёвая открытка. Цветы, за которые отдал половину дневного заработка. Прогулки под дождём, целенаправленно ищущим воротник моей куртки. Кофе в бумажных стаканчиках, от которого щемило в сердце — то ли от кофеина, то ли от счастья. Я был героем пьесы, где все реплики звучали правильно, а саундтрек играл у меня в голове. Я не замечал, как бархат капкана по краям начинает грубеть, превращаясь в холстину.
Через полгода меня представили её вселенной.
Вселенная состояла из трёх тел: Мать, Дед и Она. Отец, как космическая пыль, растворился на раннем этапе формирования системы. Официальная версия — не выдержал. Неофициальная, которую я вычислил по обрывкам фраз и ледяным взглядам, — был вытеснен гравитационным полем женской династии. Бабушка, праматерь, заложила догмат: «Мужчина — временная аномалия. Дочь — вечная планета». После её ухода в чёрную дыру, корону унаследовала Мать. Взгляд у неё был как у следователя, который уже составил обвинительное заключение, но изящно ради формальности позволяет тебе давать показания. Дед был живым спутником, тихо шипящим от старости аппаратом, которого пинали с орбиты на орбиту для полива герани или мытья полов. Моё появление было встречено как вторжение чужеродного астероида. Но её рука, маленькая и прохладная, сжимала мою — и я, глупец, решил, что могу стать частью этой системы, со своей собственной гравитацией.
Заблуждение длилось недолго.
Через месяц она озвучила вердикт: жить в моём доме — невозможно. Аргументация была безупречна: «сыро», «далековато», «унылые соседи». Мой дом был не домом, а продолжением моего скелета. Каждый кирпич я клал с отцом, который, впрочем, присутствовал лишь физически, а душу и силы в стройку вложила мать. Это была крепость, которую я по глупости решил сдать без боя.
Я начал его продавать. Рынок дремал, прикидываясь мёртвым. Я метался между тремя работами, своей крепостью-на-продажу, квартирой матери и их планетой-тюрьмой. И всё равно слышал сквозь космическую статику: «сила притяжения слабая», «орбита нестабильная», «небесное тело так себя не ведёт». Постепенно я начал верить, что моя орбита и вправду кривая. Что я — не планета, а так, космический мусор.
Тогда я начал компенсировать. Усерднее вращался вокруг их светила. Таскал мешки с грунтом для их огородного участка. Чинил сантехнику, которую, как мне казалось, ломали специально. Вворачивал лампочки с торжественным видом первооткрывателя. Всё — ради её улыбки, которая была как луч от далёкой, угасающей звезды.
Я сделал предложение. Кольцо было скромным, но в нём играл весь свет, который я мог собрать. Я встал на колено, как рыцарь перед повелительницей. Она сказала «да». А потом, по наставлению Центра управления в лице Матери, улетела на родную орбиту «для обсуждения деталей». Деталь была одна: её траектория рисовалась не мной.
Потом стала сбоить биология. Физическое притяжение ослабло. Ласки стали редкими, как вспышки на потухшей звезде. А потом и вовсе превратились в обвинительные акты: «недостаточно массы», «гравитация отсутствует», «ты — холодная карликовая звезда». А я всё любил. Верил, что это цикл солнечной активности. Ждал.
Затем последовал ультиматум: переезд на их территорию.
Тревожные сирены в голове выли на все частоты. Но страх оказаться в полном вакууме, без её слабого сигнала, был сильнее. Я сложил свои пожитки и пересёк границу.
Их мир был выстроен по законам абсолютного контроля. Воздух здесь распределялся порционно. Мысли считывались. Независимые решения классифицировались как мятеж.
Потом умер Дед. Тихий, погасший спутник. Я, движимый внезапным приступом человечности, позволил себе громко сказать, что так — нельзя. Что даже спутник заслуживает тишины на последней орбите. Через день она передала: «Не вмешивайся в законы нашей системы. Ты здесь — временная аномалия». Фраза была точной, как лазерный луч.
Кульминация была будничной. Мне поручили установить плазменную панель — новый алтарь в их святилище. Кронштейны не подошли. Я копался в крепежах, ища адаптер. Мать парила над душой: «Что, силовые поля не сходятся? Не мужчина, а какая-то неполноценная планета». И она, моя звезда, моя путеводная, подхватила, отражая, как полированное зеркало, материнский посыл: «Иди-ка ты в чёрную дыру. Ты только создаёшь гравитационные помехи».
Что-то щёлкнуло. Тише, чем отстёгивается карабин у скафандра. Я отплыл к шкафу. Медленно, без внештатных ситуаций, собрал свой нехитрый космический скарб. И вышел в открытый космос, в тишину.
Последовали сигналы бедствия: звонки, прерывающиеся слезами, мольбы о возвращении. Я выдвинул условие: общая орбита, нейтральная территория. Ответ был предсказуем: «Я не могу покинуть материнскую звезду. Её гравитационное поле — моя опора». Хотя звезда та была вполне себе стабильным, даже массивным жёлтым карликом, не собирающимся коллапсировать.
Я сдался. Вернулся. Простил. Ради призрака света в её глазах. Мы посетили жреца-психолога, который предложил простой выход: создать свою, общую станцию на нейтральной орбите. Она согласилась. Но с оговоркой о «периоде адаптации материнского светила к снижению светимости».
Адаптация затянулась. Когда я поинтересовался ходом процесса, на меня обрушился метеоритный дождь обвинений: «не способен создать устойчивое поле», «бюджет как у астероида-бродяги», «ребёнок, играющий в созидание». Бюджет, кстати, уже давно контролировался ею по схемам, спущенным с Центра. Я добывал ресурсы, она их распределяла, а дома мне напоминали, что я — ненадёжный поставщик.
Физический контакт стал аномалией. Раз в неделю — как вспышка на Солнце. Потом и вовсе сошёл на нет.
Я начал искать тепло в других системах. Два кратких, ни к чему не обязывающих контакта. Без любви. Просто чтобы не замёрзнуть в ледяном вакууме. Она, погружённая в мониторинг своей орбиты, не заметила. Или сделала вид. Доверие испарилось, как вода на раскалённой поверхности Меркурия.
Финал был логичен.
Мать позволила себе очередную коррекцию моей траектории, обозвав меня «тряпкой для пыли». Она — звёздная дочь — фыркнула. Я посмотрел на неё и увидел не свет, а холодное зеркало, в котором отражался я — измождённый, прибитый к их гравитационному сапогу.
Она сумела отдалить меня от моей старой звезды-матери. От друзей, ставших далёкими спутниками. Я был абсолютно один в этой вселенной, которая даже не считала меня своей частью.
План созрел холодный и ясный. Я выбрал день, когда все были на своих рабочих орбитах. Тихо, без помех, собрал всё, что ещё оставалось моим. И отстыковался. Без предупреждения. Без драматических сообщений на прощание. Чтобы не услышать в ответ команду на коррекцию и не подчиниться ей рефлекторно.
Последняя стыковка была короткой.
Она сказала: «Крыса. Сбежал, как последний трус, по техническому люку».
Протянула кольцо. Я не принял.
Ответил: «Это плата за аренду пространства в вашей системе. За свет, который оказался отражённым».
И отправился в свободный полёт.
Прошло время. Я не жалею о побеге. Я сожалею о том, сколько орбит потратил, вращаясь вокруг ложного центра. О том, что позволил своему ядру сжиматься под чужим давлением. Что отдавал тепло туда, где царил вечный холод расчёта.
Я мог бы построить свою галактику. Я хотел. Но не с кем-то, кто лишь ретранслирует сигналы с главной командно-диктаторской станции. Кто ошибочно принимает за силу умение гасить чужое свечение.
Иногда в тёмном окне вагона или в глубине ночного неба мне мерещатся её глаза. Те самые. Они не изменились. Но теперь я вижу в них не бездну, а просто два холодных, гладких камня. И в их тусклом отражении — лишь моё собственное, окончательно свободное, лицо.
Об авторе
