Сознание того, что ты — живой памятник собственным ошибкам, пришло ко мне в тот момент, когда я, вынося мусор после очередного финального акта семейной драмы, обнаружил в ведре, среди объедков, оливье и селёдки под шубой, недоеденное ухо желейного Деда Мороза. Оно тупо смотрело на меня одним глазом. Я стоял в подъезде, пахнущем кошачьей мочой, с ведром в руке, и понимал: вот он, исчерпывающий символ моей личной жизни. Не пафосный разбитый кубок, не вырванная с корнем страница, а именно это — раскисшее, бесформенное, сладкое и абсолютно несъедобное ничто.
Первый раз я женился, когда мир боялся компьютерных червей больше, чем реальных. Двадцать четыре года, ощущение, что ты только что выиграл джекпот в лотерею под названием «будущее». Тёща была похожа на высокоточное оружие, замаскированное под милую пенсионерку. Пока жив был тесть — её сдерживающий механизм, — она лишь пристреливалась. А после его ухода начала планомерный обстрел. Она разбирала наш брак на винтики и шпунтики с методичностью часовщика, решившего, что часы тикают неправильно и проще их разобрать. Я сбежал, как диссидент через границу, оставив всё нажитое, включая иллюзии. Все ждали моего падения в бездну. Я же освоил язык и местные сорта пива. Её предсмертное письмо с признанием, что я был лучшим, напоминало мне благодарность сапёру за аккуратно разминированную, но всё же взорвавшуюся бомбу. Четыре года. Медаль «За окопную службу в быту» я бы получил без вопросов.
Вторая жена нашла меня в соцсетях, как археолог находит многослойное захоронение. Воспоминания о совместном дворе (который, как выяснилось позже, был в параллельной вселенной), любовь с детства (моё детство, насколько я помнил, прошло в ином формате). Визит на две недели обернулся стратегической операцией по закреплению на местности. Беременность. Я, воспитанный на принципах устаревшего рыцарского кодекса, повёл себя как джентльмен: кольцо, штамп, выплата её валютных ипотек, которые висели на ней, как ордена на мундире ветерана невидимой финансовой войны. Коллекция её детей от предыдущих «джентльменов» пополнилась моим скромным вкладом. Когда финансовая жила истощилась, она попыталась сдать меня обратно, как бракованный товар. Сейчас тишина. По суду она мне должна круглую сумму, что делает наши отношения идеально материальными. Год. Можно было просто сжечь пачку денег в камине — впечатлений было бы больше, а стресса меньше.
Была ещё одна, промежуточная, от неё дочь. Мы поддерживаем цивилизованные, почти дипломатические отношения. Мать ребёнка всё ещё верит, что наш договор можно пересмотреть. Я объясняю, что срок его действия истёк. Только ребёнок. Ничего личного. Как у банкира.
А потом наступило лето 2016-го. Марина. Она хотела жить в городе, а не в «этой деревне». Я продал дом с яблонями и видом на лес, чтобы купить трёхкомнатную коробку в бетонной пустыне, взяв на плечи ипотечный крест. Она, для паритета, взяла однушку в кредит — «инвестиция в будущее ребёнка». Её мать, женщина с глазами-буравчиками, сразу окрестила меня слизнем. И, о чудо, впервые в жизни я был полностью согласен с тёщей. Она была права с математической точностью.
Последовавшие полтора года напоминали попытку собрать икебану во время урагана. Сто уходов, сто возвращений. Её дочка начала звать меня папой. Это было самым коварным. Каждый раз, когда Марина, хлопнув дверью, исчезала, я чувствовал себя дезертиром, бросающим на произвол судьбы юного новобранца. Я устроил Марину к себе на работу — оказалось, дисциплина и график есть форма тирании. Я возил её дочь в сад — это было вписано мелким шрифтом в негласный договор. Я строил воздушные замки семейного счастья на зыбком песке её капризов.
И вот, кульминация — Новый год. Я, в приступе оптимизма, решил, что моя семилетняя дочь тоже имеет право на ёлку и мандарины. Сто грамм виски для создания настроения стали, в её интерпретации, актом государственной измены. Последовал звонок моей матери с театральным монологом о моём моральном падении, метание чемоданов. А потом прилетела она. Тёща-коршун. «Ты зверь! Как ты смел привезти СВОЕГО ребёнка на НАШ праздник! Вот ты какой на самом деле!» Голос её звенел, как алюминиевая посуда. Новогодние салаты отправились в полёт к желейной голове Деда Мороза. Газель увозила вещи, как увозят трофеи. Я разбил телефон, услышав про Васька. Абсурдность достигала космических масштабов. Всего полгода назад на морском берегу, под шум прибоя, она вещала о том, что я буду самым счастливым. Счастье, видимо, закончилось вместе с отпускным бюджетом.
Самое пугающее — я знал, что могу снова простить. Раньше я резал по живому без анестезии. А здесь — какое-то гипнотическое стремление довести до конца проект, в который уже вбухал кучу ресурсов. Финансы испарялись регулярно: сто, сто пятьдесят тысяч. Планка поднималась, как лифт в небоскрёбе. Я даже бросил пить ради неё — подвиг, достойный отдельного памятника. Не тронул только спортзал — тут я был непреклонен, мой личный кусочек суверенной территории.
Теща резюмировала: «Нам никто не нужен». В моей семье родители целовались при встрече. У них — обменивались сводками погоды, словно разведданными.
Вопрос: начинать мировую войну из-за развода или ограничиться холодной? Есть совместный кредит — сто восемьдесят тысяч. Взяли, когда ездили отдыхать с тёщей. Обычным людям хватает тридцати тысяч, чтобы получить впечатления. Нам потребовалась сумма, за которую можно было бы купить небольшую яхту, чтобы уплыть подальше друг от друга. Я не плачу по нему. Пусть повисит общим памятником нашей безудержной расточительности. Хотя могу погасить одной зарплатой — вот ирония, которую я даже не могу назвать иронией.
Друзей здесь нет. Родным не расскажешь — не хочется быть героем непрерывного сериала «Куда снова вляпался наш мальчик». Иногда кажется, что итогом этой эпопеи станет не развод, а аккуратный инфаркт или билет в жёлтый дом.
На столе — фото дочки. Улыбка во весь рот, доверчивые глаза. Она звала меня папой. А я снова превращаюсь в дядю, который уезжает в неизвестном направлении. Третий чистый лист. Только он уже не белый, а в кляксах, помарках и сгибах от предыдущих неудачных попыток написать на нём что-то стоящее.
Из сейфа я достаю заявление. Бумага шуршит с обидным равнодушием. Рука не дрожит — она просто устала держать всё это. Внизу, под окном, стоит машина, доверху забитая коробками. В них — остатки трёх жизней, уместившиеся в багажник седана. Завтра — съёмная квартира, новый адрес, новая точка отсчёта.
Говорят, Бог троицу любит. Похоже, в моём деле он предпочитает четвёрицу или пятёрицу. Три брака. Три акта одного и того же сценария, где декорации меняются, а сюжет упорно возвращается. Я подписываю последний документ в этой главе. Завтра отнесу папку в суд. И начнётся новая. Писать её, честно говоря, уже нет никакого желания. Устал от этих гонок за эфемерным «долго и счастливо», финишная черта которых всегда упирается в дверь кабинета судебного пристава.
Об авторе
