Конечно, вот рассказ.
Мы познакомились случайно — как это обычно бывает в историях, которые потом рассказывают друзьям, смакуя подробности и закатывая глаза к небу. Я шел за кофе, она шла мимо. Ветер дунул, ее волосы взлетели, почти кинематографично. Слово за слово, номер, вечер — а дальше все покатилось. Не закрутилось, нет — именно покатилось, как снежный ком с горы, который набирает массу, скорость и в итоге сносит одинокого путника, оставив от него лишь торчащие из сугроба ботинки. Страсть. Смех. Бессонные ночи. Поездки, совместные завтраки, секс каждый день, иногда даже по два раза, и даже в машине, и даже тогда, когда не надо было — просто потому что могли. Наш девиз был: «А почему бы и нет?» Сейчас бы я его дополнил: «Потому что потом будет очень, очень больно».
Мне было 26, ей 23. Она казалась мне самой близкой душой на земле. Не просто красивой женщиной — я верил, что мы как два пазла: совпали в силу формы, цвета, и даже маленьких сколов. Я никогда прежде не чувствовал такого. Крыша просто уехала. Без шунтирования и чемодана. Я стал другим человеком: эмоциональным, мягким, влюблённым по уши идиотом, который таял от одного ее взгляда и был готов простить ей все, включая, как выяснилось позднее, регулярные ночевки у «подруги Маши» и странные сообщения в телефоне от «Димы», которые чудесным образом испарялись после моих робких вопросов.
Мы жили вместе три года до свадьбы. Тогда это казалось гениальной идеей: мы же и так всё делаем, как семья. Зачем формальности? А потом как-то плавно, без пафоса, появился разговор о ЗАГСе. Без кольца, без предложений на колене в море лепестков роз. Просто: «Ну чё, давай уже». Я сказал: «Давай». Сейчас понимаю: меня подвели к этому мягко и уверенно, как теленка на убой. Но тогда я бы на голове ходил, лишь бы ее не потерять. На голове, блин. Я бы, наверное, и ходил, если бы она попросила.
Свадьба была скромной, больше формальность. Родители, пара друзей, роспись, ресторан — всё. Потом снова быт, но с приставкой «официально». И с этой приставкой он стал в разы токсичнее. Первые месяцы всё ещё держалось на инерции страсти, но тревожные звоночки уже звонили так, будто били в колокол по мертвецу. Я их упорно не слышал, затыкая уши пальцами и напевая: «Любовь спасет мир».
Я не знаю, изменяла ли она. Может — да. Может — нет. Теперь мне всё равно, какого именно цвета был гроб, в который я лег по собственной воле. Я был слишком влюблён, слишком глуп и слишком покладист. Я всегда был человеком мира, не конфликта. Я не из тех, кто орёт, бьёт кулаком по столу или уходит, хлопнув дверью. Я из тех, кто сначала проглатывает, потом объясняет, потом терпит. В этом, наверное, и была моя фатальная ошибка. Мой желудок оказался не готов к такой диете из оскорблений.
Впервые в жизни я узнал, что в отношениях бывает не только боль на сердце, но и физическая. Она била меня. Руки, голова, лицо — не из ненависти, скорее от бессилия, злости, вспышек. Я носил с собой тональный крем. Я — тридцатилетний мужик, руководитель отдела в крупной компании. Сука, тональный крем. На всякий случай, чтобы в офисе не задавали лишних вопросов в стиле: «А это у вас новый макияж, шеф?» Я не дрался в ответ, не держал зла. Я объяснял, что так нельзя, что это больно, что я не враг. Мы «разобрались» с этим за пару лет. Перестала. Но осадок остался. И страх — тоже. Теперь, когда кто-то резко взмахивал рукой, я инстинктивно прикрывал голову.
Крики стали саундтреком нашей жизни. Причина? Да любая. Я допил молоко ночью — с утра крики, что я эгоист, оставил ее без завтрака. Я не купил розы в её день ПМС — скандал на тему «ты меня разлюбил». Я не сказал «ты у меня самая красивая» два дня подряд — обвинение в равнодушии и мыслях о другой. Мы ругались каждый день. Без преувеличения. Я был в аду, но всё ещё влюблён. Я верил, что это фаза. Что надо потерпеть. Что она устанет. Что я стану лучше — и она перестанет. Я был как тот лягушонок в эксперименте, которого медленно варят, а он думает: «Тёпленько, ничего, привыкну».
Я унижался. Дарил цветы, извинялся за то, в чем не был виноват, делал сюрпризы, писал стихи. Да, блядь, стихи. А потом сидел и выслушивал, какой я «аморфный козёл», «слабоумный нищеброд», «ноль как мужик». Она могла кричать в кафе, на парковке, у подъезда, при друзьях, при её матери. Меня не уважали. Меня растоптали. И всё равно я оставался. Потому что любил? Или потому что боялся одиночества? Не знаю. Наверное, и то, и другое. Зависимость — страшная штука.
Секс — да, был. Редко, но был. В основном — как механизм мириться. Мириться она умела виртуозно. После скандалов могла прижаться, прошептать «ты мой», вылить в постель всё, что наболело, — и я, наивный идиот, снова верил, что у нас всё впереди. И так годами. По кругу. Разговоры о разводе — в каждой ссоре. Обиды, обвинения, потом слёзы, потом постель, потом снова обвинения. Я чувствовал, как умираю. Не физически — внутренне. Моя личность медленно растворялась в этом кислотном вареве.
Потом она захотела детей. Сначала — нет, давай попутешествуем. Потом вдруг переклинило. Детей! Прямо сейчас. Я сказал: «Не время. Не в таких отношениях». Начался ад уровня «Интерстеллар». Я стал «эгоистом», «ненастоящим мужчиной», «предателем», «пустышкой». Я пытался объяснить, что нельзя тащить ребёнка в дом, где я хожу, как по минному полю, и где тональный крем — предмет первой необходимости. Без толку. Ее материнский инстинкт был похож на танковую атаку.
Я уговорил её походить к психологу. Ходила. Месяц. Пару недель после этого было легче. Потом — снова. Вернулась в прежнее состояние. Только хуже. Потому что теперь у неё было новое оружие: «Ты тоже не идеальный. Мне психолог так сказал». Спасибо, дорогой специалист. Ты стоишь своих денег.
Последняя ссора случилась на пустом месте, как и все самые великие катастрофы. Она попросила денег на кредитку. Я был в командировке. Спросил, сколько перекинуть. Ответила: «Не надо, сама справлюсь». Я, измученный, ответил «Ок» и пошёл спать. Утром — ор. «Тебе на меня плевать. Мужик бы перевёл, не спрашивая. Ты никто. Нахрен ты мне вообще нужен». Что-то внутри меня оборвалось. Тихий, еле слышный щелчок. Я сказал: «Иди нахуй». Прямо так. Без пафоса. Без злобы. Просто с чувством полного, абсолютного истощения: всё. Хватит.
Она снова начала свою заезженную пластинку: «Мне без тебя плохо», «Ты всё испортил», «Докажи, что не хуже всех», «Вернись». А я сижу один в номере гостиницы. Пишу это. И понимаю, что не могу больше. Что сломался. Что уже не хочу спасать, строить, мириться. Просто хочу исчезнуть. Чтобы не слышать её голос. Не ждать новых обвинений. Не вздрагивать от вибрации телефона.
Я думал, что она моя судьба. Я строил на ней свою жизнь. А вышло — что выстроил себе клетку, уютную камеру пыток, где был и палач, и заключённый в одном лице. Я сам себя туда посадил. С любовью. С надеждой. С дурацкими стихами и цветами, которые она тут же ставила в вазу и забывала поливать.
Я боюсь, что после развода будет пусто. Что никого не встречу. Что останусь один. Но я уже один. Уже давно. В этих отношениях я был самым одиноким человеком на свете. Без поддержки. Без уважения. Без шанса на норму.
Я прилечу в субботу. Мы поедем в ЗАГС. Я всё подпишу. Без слёз. Без сцены. Отдам ей нашу машину. Заберу свой тональный крем. Или то, что от меня осталось.
Любовь закончилась. А может, её и не было. Была лишь красивая картинка с развевающимися на ветру волосами, за которой скрывался долгий, изнурительный кошмар. И самое ироничное, что я сам оплачивал ему счет. До последнего дня.
Об авторе
