Мне чуть за двадцать. Я — удачный эксперимент, тепличное растение, которое не знало ни подворотни, ни палёной водки, ни прочих прелестей становления личности через боль и унижение. Мои родители, ясное дело, хотели как лучше. В итоге я вырос стерильным. Ни одной царапины на психике, ни одного шрама на репутации. Идеальный экземпляр для красной книги под названием «Исчезающие виды адекватов». Теперь я смотрю на разваливающееся родительское болото и понимаю: их главная ошибка была в том, что они выстроили вокруг меня идеальный мир, забыв предупредить, что сам-то он — говно.
Они вместе двадцать три года. Познакомились в лихие девяностые, когда романтика измерялась не букетами, а количеством кирпичей, которые не упадут тебе на голову. Батя бухал, мама терпела — классический стартап русской семьи. Потом он, видимо, понял, что с утра тошнит не только от жизни, но и от самого себя, и резко переквалифицировался в трудоголики. Ремонты, стройка, бригада. Мама, недолго думая, подхватила эстафету и ринулась в предприниматели. Они вкалывали, как папа Карло, выпиливая из полена не Буратино, а стабильность. И ведь выпилили. Появилась новая квартира, где пахло не соседскими ссаками, а евроремонтом. Первая машина, которая заводилась не с молитвой. Отпуска, где они загорали не на балконе. Жили. А я был тем самым золотым гвоздем, на котором висела вся эта конструкция под названием «Ради кого мы это терпим».
Но, как известно, даже самый золотой гвоздь со временем расшатывается.
Сейчас батя тянет эту лямку, как буриданов осел, который уже дошел до воды, но забыл, зачем она ему нужна. Стройка, деловые разговоры, идеи. А мама… Мама словно очнулась от спячки. В ее голове щелкнул переключатель с режима «жена и мать» на режим «я сама по себе, блеать». Началось с малого: «Я не девочка маленькая», «Хочу вина — выпью», «Никто мне не указ». Звучало бодро, почти как лозунг феминистского движения. Но на деле это было похоже на побег из тюрьмы, когда заключенный, выбравшись на волю, первым делом не находит работу, а начинает орать посреди поля: «Я свободен!», пугая овец.
Корона. Да, это то самое слово. Она выросла на ее голове незаметно, как плесень в холодильнике на забытой банке с огурцами. И чем больше отец пытался до нее достучаться — тихо, по-взрослому, — тем громче она гремела этой короной. Были разговоры, ссоры, слезы. А потом она взяла и уехала. Не навсегда. Так, пожить отдельно. Два месяца она была призраком, являясь домой, чтобы помыть посуду, приготовить еду и спросить, как у меня дела, с видом соцработника, проверяющего условия содержания подопечного. Потом вернулась. С тех пор они живут в одной квартире, как два непримиримых соседа в коммуналке. Не здороваются, не обедают вместе. Молчат. А я — тот самый мячик для пинг-понга, который перебрасывают через сетку, которую никто не натягивал.
Отец молча заливается книгами, как утешительным алкоголем. Он похож на крепость, которая медленно превращается в руины, но продолжает гордо держать фасад. Боль видна даже сквозь броню молчания. Он хотел сохранить всё, а в итоге проспал момент, когда всё начало разъезжаться по швам. Любовь испарилась.
Мама же, напротив, бурлит. Ей срочно нужно доказать всему миру, что она не просто чья-то жена и мать, а самостоятельная единица. И я стал ее главным помощником в этом благородном деле. Она просит — я делаю. Перевезти мебель? Пожалуйста. Найти машину? Есть. Купить новый телефон? Без проблем. Я — ее личный олень, семейный таксист и грузчик в одном флаконе. Отец как-то сказал мне сквозь зубы: «Сын, все бабы одинаковы. Забудь, что она твоя мать. Она женщина, которая рушит то, что я строил. Не будь рядом, когда она все это разваливает». А я, балда, лишь кивал, не в силах отказать женщине, которая когда-то учила меня завязывать шнурки.
Апофеозом стал восьмое марта. Она пригласила меня на обед. Я пришел. Мы сидели, ели, болтали. Мило, почти по-семейному. Если бы не одно «но». В соседней комнате, за стеной, сидел отец. Один. Ел в тишине, словно призрак за своим же собственным праздничным столом. Я пошел к нему после обеда. Он посмотрел на меня — и в его глазах была такая пустота, что я чуть не споткнулся о собственное чувство вины.
Теперь я стою на развилке. С одной стороны — отец, который медленно превращается в памятник самому себе. С другой — мать, которая носится по жизни, как утка с гранатой, требуя, чтобы я подносил ей новые боеприпасы. А я — посреди этого всего. Инструмент. Сын. Взрослый ребенок, который так и не научился говорить «нет».
Я знаю, что нужно сделать. Нужно сказать: «Мам, хочешь быть самостоятельной — будь. Но не за мой счет». Но я не могу. Потому что она будет плакать. Потому что скажет «предал». Потому что я не прошел школу брака, где учат жесткости. Я всего лишь тепличный цветок, который боится сквозняка.
Так что, скорее всего, все будет по накатанной. Они разойдутся. Отец окончательно уйдет в себя. Мама останется с короной и наивной верой во второй шанс. А я снова приеду к ней перевозить ее шкаф. Потому что не смог сказать всего одного слова.
И так, тихо и незаметно, одна семья развалится. А вторая — моя собственная — так и не начнется. Потому что я навсегда останусь между. Между долгом и здравым смыслом. Между сыновним чувством и необходимостью наконец-то вырасти. Между двух огней, которые сами потухли, но умудряются обжигать меня до сих пор.
Об авторе
