Я никогда не думал, что за двадцать дней чувства могут вырасти из тихого интереса в лютую ненависть. Всё началось первого января — как раз в полночь, когда разум прилично выпившего человека особенно уязвим для роковых ошибок. Я увидел сообщение от неё: «С Новым годом! Буду рада познакомиться поближе». Фраза, от которой теперь меня передергивает, как от звука бормашины.
Мне было 37, я жил один в своем аккуратном доме на окраине Подмосковья, с исправной машиной во дворе и налаженным, предсказуемым бытом. Детей нет, брак благополучно почил в бозе, работа не каторга, доходы позволяли ни в чём себе не отказывать, кроме, как выяснилось, права на собственное мнение. Её профиль на сайте знакомств выглядел как предупреждение от санитарного врача: 28 лет, приезжая, без работы, снимает комнату вместе с «энергетическим вампиром» (так она позже назвала свою соседку). Но фото заинтересовало — худощавое, в глазах какой-то робкий свет, который я по глупости принял за искру, а не за отблеск горящего коровника.
Встреча прошла в веганском ресторане в центре, куда она меня повела, как агент ФСБ на допрос. Её курточка выглядела так, будто её бросили на произвол судьбы еще в девяностые, тонкая, почти летняя, штаны спортивные потрёпанные, обувь со стёртой подошвой, намекавшей на долгий путь к Истине, а шапочка явно связана мамой, которая, видимо, молилась, чтобы дочь нашла нормального мужчину. Но я, одурманенный новогодним духом и глупостью, махнул рукой: жара сердец, неважно, как она одета, главное — что внутри. О, если бы я знал, что внутри!
Мы сидели за столиком, а она говорила. Говорила о духовности, о «познавшей истину», о Кастанеде и вселенских кризисах цивилизации. Вначале это казалось забавной экзотикой — яркая краска в моих серых, но комфортных буднях. Уже на второй вечер философские монологи сменились упрёками в стиле: «Все вокруг — идиоты, спящие в матрице, а я одна вижу настоящую суть». Слова цепляли за живое, но я списывал это на юношеский максимализм, не понимая, что юность тут ни при чем — передо мной был законченный продукт неизвестной мне секты.
Я стал невольно втягиваться в её идеи, как муха в паутину. Мы ели те соевые котлеты, которые она сама готовила и которые на вкус напоминали промокашку, сдобренную экзистенциальным кризисом. Я допивал её травяной чай, хотя терпеть не мог этот отвар, пахнущий покосом на заброшенном кладбище. Даже курить она не бросила, хотя призывала отказаться от всего «убийственного», оправдываясь тем, что «никотин очищает ауру от негатива». Я не замечал, как она методично, как полевой командир, вплетала свои правила в мою жизнь.
На третий день наша «романтика» спустилась в магазин одежды: я с радостью предложил помощь, наивно полагая, что сейчас облачу её во что-то человеческое. Но она отказалась идти через металлодетектор: «Не буду участвовать в системе, не хочу попасть под излучение, которое стирает память прошлых жизней». Я уговаривал, объяснял, что это просто рамка для безопасности, за которой, возможно, прячется злой охранник с пончиком, но не Ктулху. В итоге она гордо обошла через запасной выход, а я почувствовал себя соучастником преступления. Кульминацией стал момент, когда она сбросила с пальто меховой воротник, заявив, что «не желает быть соучастницей жестокости». Мои слова застряли в горле: я хотел объяснить, что это химический мех и никакой коровы не пострадало, но понял — любая рациональность бессильна перед фанатиком с горящими глазами.
Потом был супермаркет, куда я повел её за продуктами, как на эшафот. На кассе она внезапно воскликнула: «Не ставь корзину на пол, это грязно! Там блуждают тёмные эманации!». Я поставил — руки не выдержали десяти килограммов картофеля, который, видимо, тоже был частью заговора — и едва дёрнул в ответ, что несу эту тяжесть, а не занимаюсь спиритизмом. Она встала в позу, пообещала «устроить мне представление», но в конце концов молча забрала пакеты и ушла в задумчивости, вероятно, проклиная мою нечистую карму.
К пятому дню я уже чувствовал себя лабораторной крысой в эксперименте по выживанию, но она меня не отпускала. То веганская лекция, то критика родного края, который, по её словам, «погряз в материальном», то пророчества о гибели цивилизации, которая, по-моему, уже наступила в моей гостиной. Но время от времени она улыбалась, обнимала меня, и тогда я, как последний идиот, вспоминал, зачем изначально пустил её в свой дом. Секс был бурным и освобождающим: казалось, мы настоящие единомышленники, сметающие условности. Я поверил, что за этими странностями прячется что-то ценное. Ошибка.
И вот наступил тот момент, когда она заявила: «Хочу к тебе переехать». Я даже растерялся: две недели пробы — замечательно, сказал я, представляя, как она устраивается на работу, а мы вдвоем строим быт, где я отвечаю за финансы, а она — за ОТМОСФЕРУ. «А чем ты будешь заниматься?» — спросил я, надеясь услышать что-то вроде «устроюсь бариста» или «научусь печь хлеб». «Рисовать», — ответила она и вынула пустые тетрадки. Я посмотрел на мазню краской и карандашом — детская импровизация уровня школьных пятен на тетрадном уголке, которую она величала «каналом связи с космосом». Но я кивнул, как загипнотизированный: молодая, время всё расставит на свои места. Места, как выяснилось, были в моём доме.
В тот же вечер, когда я вернулся после работы, она предложила: «Давай я обои в комнате разрисую — кошка ведь пару сантиметров царапнула, а я превращу это в портал в иное измерение». Я застыл, будто венецианской маской окутанный: моя идеальная отделка, свежий ремонт, на который я потратил кучу сил и денег, — превратить всё в её галерею абстрактного бреда? Но я отнёсся к шутке с юмором, посмеялся и пошёл готовить ужин, надеясь, что это просто порыв.
Она разложила краски и кисти на моём столе, заляпав его зелёными и фиолетовыми разводами. Я стоял рядом и понимал: не существует границ между моим пространством и её волей. Внутри меня тихо умирали нервы один за другим, но я сдержался, как настоящий самурай перед харакири.
Утром я проснулся от её молчаливого взгляда: она стояла перед голыми стенами, держа в руках кисточку, как кинжал. Я попытался вмешаться, но меня пронзило ощущение полного бессилия: лучшее, что я мог теперь сделать, — съэкономить на её арт-проекте и мысленно попрощаться с залогом.
На десятый день мне стало физически плохо. Я понял, что всю неделю жил в режиме ожидания её очередных капризов, как подсудимый ждёт приговора. Я высказал всё, что накопилось: что её вера в «истину» — не более чем надуманная игра для оправдания безделья, что её комфорт не может стоить моего спокойствия. Я поехал к ней и отвёз вещи в ту самую комнатушку, где она жила с «энергетическим вампиром». Из всего багажа осталось только несколько тетрадей с «шедеврами» и пара сухих футболок. В кошельке — 400 рублей, которые я стыдливо ей вернул, спиной чувствуя её взгляд, полный удивления и… обиды? Я смутился и уехал, надеясь, что это конец.
Но на утро позвонил ей снова — увидел в соцсетях фото в новой куртке с меховым воротником. Я вспомнил наш спор, подумал, что молодость поправима, и пригласил встретиться. Она согласилась, но в глазах было холоднее, чем в моей морозилке, где когда-то лежало мясо. На встрече она рассказала, что нашла на курсах «медитации» что‑то своё, и решила остаться в съёмной комнате. Я пытался убедить её: «Давай хотя бы поживём вместе, посмотрим, сможем ли справиться». Она слушала, кивала, но каждое слово отзывалось эхом в её голове, будто я говорил на языке вражеской планеты.
На прощание я вывалил ей всё, что думаю: про нелепые идеалы, про поиск истины вместо нормальной работы, про излишнюю драматичность и неприкосновенность её правил. Я был жесток, потому что обиделся и испугался этого карнавала сумасшествия. Она слушала и молча плясала взглядом между моими словами и асфальтом под ногами, на котором, наверное, видела те самые «тёмные эманации». Я уходил, чувствуя, как ломается последняя нить между нами, и эта нить пахла соевым соусом и разочарованием.
Теперь, когда проходят месяцы, я понимаю: ненависть ко мне не возникла мгновенно. Мы были как две планеты с разными орбитами: я — прагматичный, приземлённый, она — витавшая в облаках идей, которые она, видимо, оттуда и высасывала. Наш союз был обречён — слишком мало общего, слишком много конфликта. И в двадцатый день я уже не хотел видеть ни её рисунки, ни её философию, ни её шапочку ручной вязки, которая, как я подозреваю, была связана из шерсти овцы, не дававшей согласия на её эксплуатацию. Меня разъедало раздражение до последней капли.
Я сжёг её первые открытки и стер из памяти мелодию её голоса. И, может, был не прав: человек сам по себе творец, а я — разрушитель. Но каждый раз, открывая окно на свой участок Подмосковья, я вижу мир без её идеалов и радуюсь тихому одиночеству, где нет ни обоев с каракулями, ни размышлений о смерти животных, ни стыда за обычное, мясное, молочное. Только я и дорога впереди, без следов её топтания по моему сердцу, которое, к счастью, оказалось прочнее, чем мои некогда идеальные обои.
Об авторе
