Я помню тот подъём. Не карьерный, а самый что ни на есть физический. Экскурсия, горы. Нас, городских мешков с костями вместо мышц, повели на убой, скромно умолчав о скальном участке. Склон был круче, чем жизненные перспективы выпускника философского факультета. Камни сыпались, как надежды на светлое будущее. Дышать было нечем, что, впрочем, стало для меня привычным состоянием на следующие двадцать лет.
Мы с ней тащились последними, создавая живую иллюстрацию к слову «агония». Я, вспотевший, как стекло в бане, толкал её снизу, а она, ругаясь сапёрными оборотами, тянула меня за руку наверх. Это был прекрасный метафорический пролог к нашему будущему: я всегда толкал, а она всегда тянула, и оба мы при этом матерились. Но тогда, на вершине, мы стояли, пыхтя, обнялись и заржали как кони. Мол, если уж здесь не кинули друг друга в пропасть, значит, мы — команда. Наивные идиоты. Мы просто не нашли подходящего камня под рукой.
А теперь финал. Пропасть нашлась. И я в ней один.
Как всё было? Как у всех, только криво и с похабным анекдотом в середине. Была жена. Была семья. Двое детей. Брак, который из страстного романа превратился в договор о совместном использовании кухни и туалета. Основная тема для дискуссий — секс. Вернее, его вопиющее отсутствие. Он случался реже, чем солнечные затмения, и с примерно таким же уровнем энтузиазма. В один из особо жарких срачей, посвящённых тому, что я опять забыл купить хлеб, жена, сгоряча, выдала: «Найди себе на стороне кого-нибудь для этого! Ну знаешь, для… технических нужд!»
Что ж, я всегда был хорошим исполнителем. Я нашёл.
Она пришла к нам на работу. Ей было восемнадцать. Мне — без малого сорок. Разница в возрасте была такая, что в её глазах я, наверное, виделся этаким седым мамонтом, хранящим знания о Ледниковом периоде. У неё за душой не было ничего, кроме мамы-алкоголички и долгов. Зато в глазах горел тот самый огонёк, который в моей жизни давно потух, сменившись ровным светом энергосберегающей лампочки. Сначала я её жалел. Потом потянулся, как алкоголик к последней рюмке. А потом нас накрыло безумием.
Она влюбилась. Так, как любят только в восемнадцать — безрассудно, истерично и с полным отсутствием инстинкта самосохранения. Я, седовласый конь, попавший под поезд страсти, попытался сохранить лицо и остатки здравого смысла. «Я не уйду из семьи, пока дети не вырастут», — заявил я с важностью римского сенатора, объявляющего войну. И знаете, что самое нелепое? Она согласилась. И ждала. Десять.лет. Вы не ослышались. Целое десятилетие. Я знаю, что в Гвинее люди ждут автобус меньше.
Она работала, училась, кочевала по съёмным углам, а я был её личным призраком-утешителем. Мы жили в своём маленьком сумасшедшем мирке, где не было планов на будущее, зато была абсолютная, собачья преданность с её стороны. Она вытаскивала меня из моих депрессий, как штангист свою гирю. Дарила подарки, писала стихи, верила в меня. А я? Я орал, срывался, пытался уйти, а через три дня ползал обратно на коленях. Классика жанра «мужчина-ребёнок».
Дети, наконец, выросли и сбежали из этого цирка. Жена, устав быть смотрителем зоопарка, подала на развод. И я, торжественно, как на параде, переехал к своей Преданной. Которая за десять лет ожидания из влюблённой девочки превратилась в женщину с железными яйцами. Она уже была руководителем, брала кредиты и смотрела на мир без розовых очков.
Мы сняли квартиру. Мечта сбылась. И ровно через месяц совместного быта она заявила: «Давай разъедемся». У меня в голове что-то щёлкнуло. Как в том анекдоте: «Доктор, а когда начнётся лёгкость бытия?» — «А она уже была. Вы проспали».
Началась пауза. Она «думала». Я, как идиот, носился вокруг, дарил цветы, устраивал сюрпризы — вёл себя как в первые годы нашего романа, только седее и смешнее. И — о чудо! — она вернулась. Полгода были райскими. Я даже изображал из себя образцового мужчину: мыл посуду, выносил мусор, не рычал по пустякам.
А потом её резанули. В прямом смысле. Операция. Боль, таблетки, слабость. Мой звёздный час! Момент, когда я должен был стать её скалой, её опорой! Но, как выяснилось, я был не скалой, а рыхлым песчаником. Работа, долги, суета. Я приезжал, но ненадолго. «Не надо, сестра поможет», — сказала она. А я, дурак, с радостью поверил. Один день не приехал. Два. Она взорвалась. Послала меня. Я ушёл. Вечером напился и устроил ей истерику по телефону.
А через три дня должен был стартовать наш общий проект с жильём. Но мы ругались. И я… не звонил. Две недели. В этой тишине, я уверен, и зазвучал голос Васи.
Вася. Улыбчивый, лёгкий, без моего багажа из разбитых надежд и седых висков. Просто Вася. Она отрезала все концы с хирургической точностью. Телефон, соцсети, почта. Всё. Объяснение было простым и смертельным: «Я сбросила тебя с пьедестала». Про Васю она не сказала, но это витало в воздухе, как запах дешёвого одеколона после его ухода.
А я? Я делал всё, что положено делать брошенному мужчине-ребёнку: пил, орал, писал унизительные сообщения, дарил кольца, которые она тут же возвращала почтой, терял работу и остатки самоуважения.
Потом мне попался какой-то форум, где умные люди писали, что надо просто остановиться. И я остановился. Помогло. Чуть-чуть.
Пью чай. И понимаю, что самая большая ирония не в том, что она ушла. А в том, что все эти годы она тащила меня в гору, а я, дурак, думал, что мы просто идём рядом. А когда она отпустила руку, я не смог сделать и шага. Так и сижу на этом склоне. Один. Без сил лезть дальше и без желания катиться вниз. Просто сижу. И чай мой остыл.
Об авторе
