Да, я тот самый, кого сейчас с радостью сожгут на костре из фито-свечей в нельзяграм-сторис разгневанные жрицы феминитивов и хранительницы священного грааля под названием «Мужчина должен». Я – пополамщик. И прежде чем вы, дорогие читательницы (и, возможно, редкие читатели), начнете набирать в комментариях гневные тирады о токсичной маскулинности и незрелости, спешу успокоить: мне плевать. Защищаться не буду. Моя броня отлита из холодного равнодушия и оплачена алиментами. Но история моего предательства идеалам «настоящего мужика» слишком поучительна и абсурдна, чтобы не поделиться. Присаживайтесь, будет длинно и цинично. Это рассказ о том, как просмотр плохого французского кино может навсегда изменить вашу жизнь, избавив от рогов и розовых очков.
Раньше я был в другой команде. В команде рьяно бьющихся лбами о стенку реальности альтруистов. Я был тем парнем, который уступает место в транспорте не только бабушкам, но и хрупким девушкам с маникюром, способным этим маникюром вскрыть упаковку с гречкой. Я был тем, кто вступается в уличной потасовке за «бедную слабую девушку», рискуя получить не столько по рогам, сколько ножом в почку. Я оберегал, ухаживал, берег и оплачивал. Моя жизнь была непрерывным квестом «Заслужи внимание женщины», где главным призом был взгляд, полный ожидания следующего подвига. Я был живым кошельком с функцией телохранителя и эмоциональной подушки, наивно полагая, что так и должно быть. Это же природный инстинкт, да? Самец обеспечивает и защищает.
Идеальным завершением этой идиллии стала моя бывшая жена. Мы сошлись, как два кусочка пазла, если представить, что один пазл – это «я хочу брать», а второй – «я, последний дебил, готов отдать последнюю рубаху». Первые месяцы были похожи на дешевую романтическую комедию: цветы, ужины при свечах, мои бесконечные попытки угадать и предвосхитить ее желания. Я таял от ее похвалы «какой ты у меня заботливый». Я не понимал, что «заботливый» в этом контексте – синоним к слову «удобный».
Жить вместе – это не встречаться. Это как пересесть с комфортабельного туристического автобуса «Свиданий» в тесный, душный кузов грузовика «Быта», где тебя постоянно трясет, а сзади что-то неприятно пахнет. И вот в этом кузове я начал постепенно осознавать модель моего бывшего восприятия. Я был не партнером, не мужем, не любимым человеком. Я был ресурсом. Чистым, возобновляемым, молчаливым. Как бутылка дорогого пунша или сочная котлета – меня потребляли, наслаждаясь вкусом, не задумываясь о том, что было до того, как я оказался на тарелке.
Она не была мне помощницей или «страховательщицей». Нет, это слишком громкие слова. Она была потребителем. Если я заболевал, это вызывало раздражение, ведь я не мог выполнять свои функции на полную мощность. Если у меня были проблемы на работе, это было скучно, ведь мои переживания не конвертировались в новую помаду. Мои мечты, стремления, усталость – все это было белым шумом на фоне громкой симфонии ее желаний. Я был слеп, как крот в подземелье из розовых сердечек, но даже кроту рано или поздно на голову падает лопата.
Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стало не что-то глобальное вроде измены или криков. Нет. Все было гораздо банальнее и страшнее. Кино. Да-да, тот самый безобидный семейный вечер с попкорном и пледиком.
К тому моменту мы жили вместе уже четыре года. Жена даже не старалась скрывать своего мировоззрения. Фразы вроде «Мужчина должен быть добытчиком», «Настоящий мужчина никогда не покажет, что ему плохо» или «Я же девушка, мне нельзя нервничать» звучали так же естественно, как «передай соль». Я уже привык к подставам, мелкому кидалову и постоянному чувству вины за то, что зарабатываю «мало» (где «мало» – это любая цифра, меньше той, что нужна на новую шубу). Но я плыл по течению, убеждая себя, что «так у всех» и «надо терпеть, ведь семья».
И вот, сидим мы, смотрим какой-то французский фильм про войну. Название я забыл, и слава Богу, а вот сюжет врезался в память навсегда, как татуировка, сделанная в подпольном салоне кривой иглой. Вторая мировая. Немцы оккупировали какую-то деревушку под Парижем. По экрану бежит жалкая, испуганная семья: муж, жена и двое детей. Они прячутся в сарае, а вокруг снуют фашисты – злые, усатые, с автоматами. Напряжение нарастает. Вот-вот их обнаружат. Жена плачет, дети хнычут, а вдалеке играет какая-то до невозможности грустная песня, которую, вероятно, исполняет тюлень.
И тут происходит кульминация. Главный герой, этот французский страдалец с глазами олененка, попавшего под фары грузовика судьбы, смотрит на свою плачущую жену, на детей, сжимает кулаки (видимо, чтобы они не тряслись так сильно), и с лицом, полным трагического принятия, выбегает из сарая с криком «Базука!» (или что-то в этом роде). Естественно, все немцы бросаются за ним, тем самым он уводит угрозу подальше от сарая. Героя, разумеется, ловят и расстреливают. Камера показывает его бездыханное тело, а потом плавно переходит на лицо его жены. И на ее лице – не боль, не ужас, не пустота. Нет! На ее лице – воодушевление и восхищение! Словно она только что увидела не смерть мужа, а самый крутой танец в истории «Танцев со звездами». В ее глазах читалось: «Вот это поступок! Вот это любовь! Вот так и надо, мужики! Сдохни, но обеспечь нам тихую, спокойную жизнь».
И я посмотрел на свою жену. А она в этот момент смотрела на экран с тем же самым, до боли знакомым, воодушевлением. В ее глазах горели те же огоньки восхищения этим дураком, который побежал под пули. И в этот миг меня осенило. Прямо как молнией. Не метафорической, а самой что ни на есть настоящей, от которой волосы встают дыбом и пахнет паленым.
Я понял, что в ее картине мира я – это и есть тот самый французик. Тот, кто должен в критический момент выбежать из сарая нашей жизни и отвлечь на себя всех «немцев» – начальника-тирана, проблемы с ипотекой, поломанный унитаз, плохое настроение самой жены. И сдохнуть. Обязательно сдохнуть. Героически. Чтобы остаться в ее памяти как прекрасный образ, как эталон. А как я сдохну – от сердечного приступа на двух работах, от цирроза печени на корпоративе, пытаясь угодить боссу, или просто от истощения – неважно. Главное – результат. Чтоб сдох. Чтобы можно было с грустью вздыхать: «Ах, мой первый муж был настоящим мужчиной, он ради нас с детьми себя не жалел». И неважно, что «не жалел» – это синоним «самоубился». Если не сдох — твой героический поступок не зачтется. СДОХНИ! СДОХНИ! СДОХНИ!
После финальных титров я по-другому взглянул на себя, на свою роль в этой семье. Я понял, что так, как этот киношный идиот, заканчивать не хочу. Мне моя жизнь дорога. Пусть она серая, напряженная и неидеальная, но она моя.
Я решил попробовать сломать устоявшуюся за четыре года модель. Я начал с малого: сказал, что устал и не буду мыть посуду сегодня. Потом попросил скинуться на общий ужин. Затем осмелел и заявил, что не поеду к ее маме в воскресенье, потому что хочу посмотреть футбол. Реакция была поразительной. Это был не диалог, не попытка понять. Это было отторжение, как организм отторгает чужеродный имплант. Мои попытки стать партнером, а не ресурсом, были восприняты как предательство, слабость, «ты стал не тем мужчиной».
И, о чудо, меня быстро слили. Вместе с браком, семьей и вложениями в эту самую семью. Развод был похож на быструю, безболезненную хирургическую операцию по удалению аппендицита, который четыре года мучил тебя болями, а ты все терпел. И это стало холодным душем. Освобождением.
Я задал себе простой вопрос: ради кого и чего я должен жертвовать своей жизнью, временем и ресурсами? Ради женщины, которая так легко от меня отказалась, потому что я перестал вписываться в ее удобную модель «добытчика-смертника»? Ответ был очевиден.
И я стал пополамщиком. Это не философия скупердяйства. Это философия здравого смысла и самоуважения. Хочешь со мной отношений? Отлично, я только за. Но это будут отношения двух взрослых, равноправных людей. Вкладывайся. Не только эмоционально, но и материально, временем, энергетически. Не хочешь? Что ж, нет проблем. Я прекрасно проживу и без тебя. Меня не колышут ни женская ненависть в мой адрес, ни их возмущенные посты в соцсетях. Мне тотально плевать. Моя жизнь больше не зависит от одобрения «самки».
Я понял простую вещь. Моя женщина – это та, что сама готова в трудную минуту выбежать из того самого сарая ради меня. Та, что будет не с воодушевлением смотреть на мой гипотетический труп, а сделает все, чтобы этого трупа не было. И вот ради такой женщины я готов на все, вплоть до той самой киношной настоящей жертвы. Но парадокс в том, что такие женщины, как я заметил, ничего не требуют от мужчин. Они любят молча. Делами. А не ожиданием подвига. И они, как правило, уже заняты. А мы, пополамщики, просто перестали играть в односторонние игры. И знаете? Нам от этого только лучше. Так что можете злиться. А я пойду заплачу за кофе. Свой
Об авторе
