Тишина в моей комнате оглушала. Она была густой, тяжелой, пропитанной тем, что я видела. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и тряслась. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела это: вспышку алого, туман из плоти и костей, который когда-то был моим отцом. И ее улыбку. Улыбку моей матери.
Прошло три дня. Три дня, в течение которых из подвала доносились приглушенные голоса, звон бокалов и… другие звуки. Звуки, которые я отказывалась распознавать. Запах медленно просачивался сквозь щели в полу — сладковатый, металлический, невыносимый запах крови и дорогих духов, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с мамой.
Я не плакала. Шок сковал меня ледяными оковами. Я была просто свидетелем, заложницей в собственном доме. Моя мать… она была не просто соучастницей. Она была хозяйкой этого безумия. Она убила папу. Нет, она приказала его убить. И она улыбалась.
Дверь в мою комнату тихо открылась. Я вздрогнула, вжавшись в стену. На пороге стояла она. Одетая в строгий, элегантный костюм, с безупречно уложенными волосами. На ее лице не было и тени усталости или раскаяния.
«Рози, дорогая, ты не выходишь. Ты ничего не ела». Ее голос был мягким, заботливым, каким всегда был. Это было самое ужасное.
Я не ответила. Я просто смотрела на нее, на ее руки. Эти ухоженные руки, которые всего несколько дней назад держали окровавленный микрофон.
Она вздохнула и вошла, присев на край моей кровати. Матрас прогнулся под ее весом. Я отодвинулась.
«Я знаю, что ты напугана. Я знаю, что ты видела то, чего не должна была видеть. Ты была слишком молода».
«Он был моим отцом», — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неузнаваемо.
«Он был слабым», — ее голос внезапно затвердел. «Он хотел остановиться. Спустя все эти годы, все, что мы построили… он хотел все бросить. Из-за сентиментальности. Из-за тебя».
Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела не любовь, а оценку. Как она смотрела на тех, кто был в подвале.
«Что… что вы с ними делаете?» — выдохнула я.
Ее губы тронула легкая улыбка. «Совершенствуем. Твой отец был блестящим нейробиологом, но ему не хватало смелости. Он открыл, как разблокировать скрытые участки мозга, телекинез, телепатию, пирокинез… но его методы были грубы. Он ломал их. Я просто… довожу до товарного вида».
«Они не вещи!» — крикнула я, и голос сорвался. «Они люди! Их зовут…» Я попыталась вспомнить имена с тех удостоверений, которые нашла много лет назад. Вайолет. Риса. Клементина.
«Их имена стерты. Теперь они проекты. Активы. S3, он же «Коачелла», — наш самый большой успех. Несмотря на его сегодняшний бунт». Ее глаза блеснули. «Он думал, что может использовать тебя. Сделать тебя своим оружием против нас. Он почувствовал в тебе потенциал».
По моей спине пробежал ледяной холод. «Какой потенциал?»
«Ты росла рядом с ними, Рози. Ты дышала тем же воздухом, контактировала с их биополем. Их сила… она заразительна. Твой отец боялся тебя проверять. Я — нет».
Она протянула руку, чтобы коснуться моего лба, но я отпрянула, как от раскаленного железа.
«Не прикасайся ко мне».
Ее улыбка исчезла. «У тебя нет выбора, милая. Ты часть этого. Ты наша наследница. Наша главная инвестиция. Аукцион закончен. S3 продан за тридцать миллионов долларов. Но следующий лот… это ты».
У меня перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами. «Нет…»
«О, да. Они уже видели тебя. Они видели твой страх, твой гнев. Это ценится на нашем рынке. Сила, подпитываемая сильными эмоциями, — это то, что нужно нашим клиентам». Она встала. «Отдохни. Завтра мы начнем подготовку».
Она вышла, щелкнув замком. Я была в ловушке.
Ужас парализовал меня. Я была не дочерью. Я была следующим экспериментом. Следующим товаром. Я посмотрела на старый телефон, спрятанный под матрасом. Единственная ниточка к внешнему миру.
С дрожащими руками я включила его. Батарея была почти мертва. Я должна была рискнуть. Кому я могла написать? Кому могла поверить? Полиция? Сказать что? Что моя мама-мафиози продает психов-убийц с аукциона, а теперь хочет продать меня? Мне бы не поверили. Или поверили бы, и тогда эти люди… эти покупатели… они бы нашли меня.
Но был еще один вариант. Отчаянный, безумный.
Я пролистала контакты. Мама, папа, школа… и там, в самом низу, было имя, которое я сама ввела много лет назад, наивный ребенок, верящий в сказки. «Косички». Настоящее имя было Клементина. И был номер. Я помнила, как она заставила меня его записать, умоляя позвать на помощь.
Сердце бешено колотилось. Прошли годы. Номер, наверное, недействителен. Она, наверное, мертва. Но это была единственная надежда.
Я набрала сообщение, буквы расплывались перед глазами от слез:
«Это Рози. Я из подвала. Помогите. Пожалуйста. Они убьют меня».
Я отправила его. На экране на секунду появилось уведомление «доставлено», а затем экран погас. Батарея умерла.
Я рухнула на кровать, обессиленная. Была ли это надежда или я просто подписала себе и ей смертный приговор?
Ночь тянулась мучительно долго. Каждый скрип дома, каждый шаг за дверью заставлял мое сердце бешено колотиться. Я не спала. Я прислушивалась.
Под утро я услышала новый звук. Не с первого этажа, а снаружи. Тихий, металлический скрежет у самой стены моего дома, прямо под окном.
Я подкралась к окну и осторожно отодвинула край шторы.
Внизу, в предрассветной мгле, стояла фигура. Высокая, худая, почти скелетоподобная. На ней был темный плащ с капюшоном, но на мгновение ветер откинул его, и я увидела голову. Лысую, с уродливыми, вросшими в кожу металлическими пластинами, образующими не то корону, не то шлем. И лицо… Изможденное, бледное, с темными провалами вместо глаз. Но губы шевелились, беззвучно шепча что-то.
Это была одна из них. Одна из первых. Та, что с косичками. Клементина.
Она была жива. И она пришла.
Она посмотрела вверх, и наши глаза встретились. Ее пустые глазницы, казалось, впитывали весь свет. Она медленно подняла руку — кожу на костлявых пальцах покрывали старые шрамы и черные, застывшие подтеки — и указала на замок на моем окне.
Я поняла. Она не могла говорить. Возможно, не могла даже мыслить ясно после всех лет пыток. Но она помнила. Помнила обещание, которое заставила дать маленькую девочку.
Я изо всех сил дернула ручку окна. Оно было заперто снаружи. Я показала ей жестами, что не могу открыть.
Она кивнула и снова опустила руку. Затем она повернулась к стене. Она не полезла на нее. Она просто уперлась в кирпич пальцами. Раздался тихий, противный хруст. Ее пальцы, казалось, вплавились в камень, как в пластилин. Она начала подниматься вверх, оставляя после себя крошащиеся углубления в кирпичной кладке. Это не было лазаньем. Это было проникновение. Она растворяла камень силой мысли.
Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Это была не помощь. Это было нашествие монстра, которого создал мой отец.
Через минуту она была у моего окна, повиснув одной рукой на карнизе. Ее лицо было в сантиметрах от стекла. Я видела каждую морщину, каждый шрам на ее мертвенной коже. Она приложила ладонь к стеклу.
Тихо, без малейшего звука, стекло покрылось паутиной трещин, а затем рассыпалось в мелкую пыль, осыпавшись внутрь комнаты и на подоконник. Холодный утренний воздух ворвался в комнату.
Она переступила через подоконник. Ее движения были скованными, механическими, как у марионетки. Она пахла озоном, пылью и чем-то кислым, химическим.
Она остановилась передо мной, глядя сверху вниз своими бездонными глазами. Ее рука снова поднялась, и снова я услышала ее голос у себя в голове, скрипучий, как скрежет по стеклу, собранный из обрывков памяти.
Ты… звала… на помощь.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Обещание… выполнено.
Она повернулась к двери. Я инстинктивно отшатнулась.
Она… придет. Та, что с улыбкой. Она почувствовала.
Как будто по сигналу, замок на двери щелкнул. Дверь распахнулась. В проеме стояла моя мать. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Только холодная, безжалостная ярость. В ее руке был не пистолет, а длинный, похожий на шприц, инъектор с фиолетовой жидкостью.
«Я знала, что ты придешь, С1, — голос матери был ледяным. — Ты всегда была сентиментальной. Отход производства. Дефективный образец».
Клементина издала звук, похожий на сухой треск. Это был смех.
Она… боится. Боится тебя. Боится нас.
Мама подняла инъектор. «Отойди от девочки, С1. Твое время прошло».
Клементина не двинулась с места. Вместо этого она посмотрела на меня. И в тот миг в ее мертвых глазах я увидела не монстра, а изуродованную, искалеченную девушку, которую когда-то знала. Я увидела боль. Я увидела надежду.
Сила… не в них. Сила… в боли. В гневе. Воспользуйся ею.
Мама сделала шаг вперед. «Рози, отойди!»
Но было уже поздно. Волна чего-то горячего и ужасного поднялась из глубин моего существа. Весь страх, весь ужас, вся ярость последних дней, последних лет, слились в один ослепительный, неконтролируемый выплеск.
Я не думала. Я просто закричала. Без звука.
Окно в коридоре за моей матерью взорвалось внутрь. Картины со стен сорвались и полетели. Сама мама отлетела назад, врезавшись в противоположную стену с глухим стуком. Инъектор выпал из ее руки и покатился по полу.
Я стояла, тяжело дыша. Мои виски пылали. Клементина смотрела на меня, и ее голова была слегка наклонена.
Да.
Затем она повернулась к моей матери, которая, откашлявшись, пыталась подняться. Лицо ее было искажено не яростью, а восторгом. «Я знала! Я знала! Такая сила! Необузданная, чистая!»
Клементина сделала шаг к ней. Стена позади мамы вдруг прогнулась внутрь, сдавив ее, как в каменных объятиях. Мама вскрикнула от боли.
Беги, — прошептал голос Клементины в моей голове. Они уже в пути. Те, кто купил тебя. Беги сейчас.
Я посмотрела на маму, зажатую в каменной ловушке, на монстра, который пришел меня спасти, на дверь в свободу. И я побежала. Я переступила через осколки стекла, проскочила мимо Клементины, выскочила в коридор и помчалась вниз по лестнице.
За моей спиной раздался новый звук — оглушительный грохот и крик моей матери, полный не боли, а неистовой, безумной ярости. «НЕ УЙДЕШЬ! ТЫ МОЯ!»
Я не оглядывалась. Я выбежала через парадную дверь на холодный утренний воздух и побежала. Куда? Не знаю. Просто бежала, чувствуя, как сила, которую я никогда не просила, пульсирует в крови, и понимая, что ад, который отец устроил в подвале, был всего лишь преддверием. Настоящий кошмар только начинался. И теперь я была его частью. Бегущей, но не свободной. Спасенной, но обреченной. И где-то позади, в разрушающемся доме моего детства, два монстра — один созданный, один рожденный — свели свои счеты. И я знала, что рано или поздно один из них найдет меня.
Об авторе
