Вот сижу я, двадцатилетняя, полуголодная, впалая как ценности Ренессанса в TikTok-поколении, и думаю: зачем мне глаза, если я больше не могу смотреть в глаза своей матери? Зачем мне уши, если я слышала это? Зачем мне разум, если теперь он — поле радиоактивного кошмара?
Нет, это не просто «я не могу больше верить своей маме». Это как сказать: «Да я просто слегка обеспокоена, что мой кактус поёт по ночам Гимн Советского Союза». Это не обеспокоенность. Это конец, товарищи. Это финиш, перезагрузка, обнуление доверия, как банковская карта после восьми неудачных пин-кодов.
Началось всё как в плохом сериале: «Мам, где была?» — «В банке, дела были». Только вот маршрут в банк прошёл через… дачу какого-то Васи, и Васи там не было, а был только его друг — Директор. Который, к слову, теперь занимает в моем воображении место под кроватью. Не Баба-Яга. Не монстр. Директор.
И всё бы ничего. Если бы не подробности. Если бы не «он сказал, что подвезёт». Если бы не «я думала, это по делу». Если бы не… не «орально».
Моя психика не просто пошла по швам — она решила устроить модный показ трещин. Валерьянка уходит упаковками. Соседи уже думают, что у нас поселился сумасшедший хор — я плачу ночью с таким драматизмом, что кот убегает из дома. Я похудела на два кило, а это, между прочим, на мне — как если бы Эйфелеву башню покрасили в белый. Всё видно. Прозрачно, как душа человека, который только что узнал, что его мать работала у Дракулы, только в обличье бухгалтера.
Я, конечно, не сразу поняла. Сначала был шок. Потом был… ещё один шок, но с приправой. Потом я начала гуглить. «Что делать, если мама переспала с начальником по принуждению, а потом продолжила ходить к нему на работу, потому что ипотека и бухгалтерия». Google завис. Написал: «Ты серьёзно, девочка? Поговори с живыми людьми».
А с кем, простите? С батей? Который думает, что «харрасмент» — это закуска к пиву? С подругами? Мои подруги — это люди, которые считают, что Кьяну Ривз — это тип из BTS. Да они «оральный» с «аудио» перепутают.
Я сказала маме: «Уходи с работы! Сейчас же!» Она посмотрела на меня, как будто я предложила ей пойти в монастырь и вышивать портрет Путина бисером. «Ты не понимаешь, доченька. Работа сейчас — это редкость. А он сказал, что больше не будет…»
Не будет? Мать, у тебя в голове рота пионеров? Ты ему поверила? Он тебе на шею сесть хотел, а не погоны положить!
Я взяла паузу. На неделю. Смотрела в стену. Слушала, как холодильник шепчет мне: «Ты не одна». Потом вернулась. Говорю: «Напиши заявление. Пойди в полицию. Психологу, наконец».
Она: «Не хочу. Не могу. Страшно. И стыдно. И бесполезно».
А мне, значит, весело. Я теперь человек, который живёт с матрицей предательства. У меня вместо памяти — жёсткий диск мыльной оперы. Вместо печени — тревожный мешок. Я ем успокоительное, как Tic Tac, только без вкуса и надежды.
Мне снятся сны, где директор этой несчастной конторы играет на баяне и поёт: «Никогда не говори маме, что ты знаешь…» А мама в кокошнике, с бухгалтерским отчётом, кивает под такт.
Иногда мне кажется, что всё это розыгрыш. Камера скрыта. Вот-вот вбежит команда: «Улыбнись, ты в шоу ‘Жизнь — не сахар!'» А потом я вспоминаю: нет, это просто наш подъезд. У нас и похлеще бывает. Вон бабка с третьего — она уверена, что чайный гриб — её покойный муж.
Я пошла в аптеку за валерьянкой. Аптекарша посмотрела на меня и спросила: «Деточка, у тебя кто-то умер?» Я ответила: «Нет, просто доверие. К маме. Скончалось. В муках.»
И знаете, что самое мерзкое? Я понимаю маму. По-человечески. Страшно. Стыдно. Давит. Угрожает. А потом — делает вид, что всё нормально. Стирает бельё. Варит борщ. Смотрит сериалы, где героини мстят за измену, а сама молчит, как воды в рот набрала.
А я — тону. Медленно. С изяществом камня.
Но знаете, чем всё закончилось?
Я сижу, вся в соплях и валерьянке, и тут мама подходит и говорит: «Я уволилась. И знаешь, что ещё? Я подала заявление в полицию. Мне психолог помог. Оказалось, он сам — бывшая бухгалтерша. Шутка. Но помог. Серьёзно».
А я ей: «Серьёзно?!»
Она: «Серьёзнее некуда. Ты меня достала. Я решила, что либо сойду с ума, либо что-то сделаю. И, знаешь, сойти с ума — невыгодно. Пенсии не дают».
Я засмеялась. По-настоящему. Впервые за месяц. Смех был истеричный, громкий, с хрипами, как у старого чайника. Но живой. И мама засмеялась. А потом мы ели мороженое. В 11 вечера. Из кастрюли. Потому что тарелки мы не мыли со времён откровения.
Жизнь — странная штука. Она может вогнать в ад, а потом подкинуть ложку пломбира и сказать: «На, оживи свою веру в людей».
Всё будет. Правда. Только, может, не сразу. А через ор, истерику, валерьянку и пару килограмм минуса.
Но будет.
С любовью, ваша потрёпанная, но пока ещё верящая в мороженое и справедливость,
Дочь.
Об авторе
