Знаете, как я проучил «нарцисску»?
Хех. Самым простым, самым деревянным, самым уныло-эффективным способом. Я просто её не замечал.
Нет, серьёзно. Вот вы, наверное, думаете, что чтобы влюбить в себя женщину, которая живёт в постоянном зеркале собственного величия, нужно прыгать с парашютом, сочинять стихи, покупать кобальтовые розы, арендовать дирижабль с надписью «Ты богиня моего мира». Ха! Я пошёл по другому пути. Я стал фоном. Воздухом. Декорацией. Человеком-занавеской. И знаете, чёрт возьми, сработало.
Как там было в фильме с Челентано и Мутти? Он, грубый как топор, живущий где-то в глуши, весь из себя мизантроп, а она – фатальная, яркая, обольстительная, уверенная, что стоит ей поднять бровь – и мужчины штабелями. Ну, почти то же самое, только не в кино и не в Италии. А у нас. В офисе. В бухгалтерии. Да, романтика бывает и под люминесцентными лампами.
Она. Великая и ужасная Ирина.
Для остальных — Ириша, Ируся, Ириночка. Для некоторых даже «моя муза» и «шальная императрица». Для меня — «женщина, которую я решил не замечать». Я не сказал себе сразу: «Вот она! Я на ней женюсь, и пусть потом психотерапевты мучаются». Нет. Сначала я просто наблюдал. А она действовала.
Заходила в кабинет как богиня в храм. Всё замирало. Даже принтер начинал печатать тише, как будто пытался не перебить её пафос. Её голос — всегда немного громче, чем надо. Её парфюм — чуть сложнее, чем вы понимаете, и чуть сильнее, чем вы хотели бы нюхать перед обедом. Её ногти — будто прорисованы вручную в фотошопе специально для презентации «женственность как идеология».
Она не просто работала. Она царила. Бросала фразы как тосты: эффектно, звонко и с претензией на цитаты. Могла подойти к кулеру, глотнуть воды и сказать: «Как же тяжело быть прекрасной — все смотрят, а никто не видит». С этим невозможно спорить, потому что ты просто не понимаешь, что это значит. Это уровень дзен.
А я сидел. Своё что-то программировал. И не реагировал.
Вот это её и сломало. Я стал для неё загадкой. А нарцисски загадок не выносят. Они предпочитают зеркала, в которых сразу всё понятно: «Ты — богиня, ты — идеал, ты — единственная причина, почему мужчинам стоит открывать глаза по утрам».
Поначалу она пыталась использовать стандартные нарциссические удочки. «Ой, это я так плохо выгляжу сегодня» — и смотрит, ждёт, что скажешь. А я — «угу», не глядя. Потом — «А что ты думаешь о девушках, которые делают себе губы?» — «Не думал». И всё. Бах. Как пуля в фасад из ботокса.
Она шла дальше, мощнее, с огнём в глазах. Новый наряд? Я не замечаю. Новый цвет волос? Пауза. Жду, пока она сама скажет. А она не выдерживает. «Ты вообще видишь, что я изменилась?!» — «В смысле? Ты про причёску? А, ну, неплохо».
Трещина пошла. Эго дало первую усадку. Где-то в её голове рухнул маленький балкон с лепниной. Но Ирина не сдалась. Она начала заходить в мой отдел «по делу». Спрашивать ерунду. Задерживаться у моего стола. Начинать разговоры с кем-то рядом, но с учётом, чтобы я слышал: «Вот меня вчера один мужчина на кабриолете…» — молчит, ждёт. А я в ответ: «Ты не видела, где степлер?».
Всё. Её снесло. Она начала подозревать, что я либо святой, либо слепой, либо женат на голограмме. А я просто знал: её убивает не внимание, а его отсутствие. Это как отключить Wi-Fi в доме инфлюенсера. Она начала сбиваться. Путать имена. Пропускать буквы в отчётах. А однажды подошла и спросила: «Слушай, а ты вообще к женщинам равнодушен, или только ко мне?»
Я посмотрел. Впервые. Медленно. Спокойно. И сказал: «А зачем ты это спрашиваешь?»
Всё. Мат. Мат всей системе координат. Мат её идеальной картинке мира, где она — солнце, а все крутятся. Я просто стал чёрной дырой, в которую она летит, не понимая, что там нет отражения.
Через месяц мы начали встречаться. Причём начала она — решительно, как и положено человеку, который всю жизнь уверен, что фраза «я хочу» — это международный приказ.
Через полгода жили вместе. Через год поженились. И знаете, что я вам скажу? За этим фасадом «всё должна быть идеально, потому что я – космос» скрывался… трусливый кролик. Маленькая, капризная, до ужаса ранимая девочка. Не женщина-сталь, а девочка, которую где-то в подростковом возрасте недолюбили, не похвалили, не услышали. И она выбрала стратегию: «Я стану настолько совершенной, чтобы меня невозможно было не любить».
А теперь — поздно. Я уже люблю. И, чёрт побери, я теперь тот самый, кто гладит её, когда у неё прыщ. Кто говорит «ты моя самая красивая — даже в старом халате и с пучком». Кто терпит её истерики, потому что знает: это не зло, это страх. Кто может обнять её, когда она устраивает драму из-за носка, который «не лежит по фэншую».
И, чёрт возьми, я её понимаю. Она больше не нарцисс. Она — человек. Она может забыть накраситься и не умереть от ужаса. Может попросить прощения (через три часа, с печеньем и видом раненого хорька — но может!). Может заснуть у меня на груди и храпеть — и не пытаться это отрицать утром.
А я? Я по-прежнему иногда не замечаю её маникюр. Но теперь не потому, что играю в равнодушие. А потому что смотрю глубже. Туда, где сидит кролик. И знаете, что самое ироничное?
Этот кролик теперь мой лучший друг.
Вот так я проучил нарцисску. Просто выключил свет в её витрине. И включил свет у себя дома. И она пришла. Потому что иногда человеку нужно не аплодисменты, а тишина. И плечо. И, чёрт побери, кто-то, кому не важно, сколько ты весишь, какой у тебя хайлайтер, и как на тебе сидит платье от Марго де Ла Хрен.
Главное — чтобы ты была.
И чтобы я знал: ты теперь не в витрине. Ты — в жизни.
Об авторе
