Моя прабабушка по папиной линии жила хорошо. Слишком хорошо, чтобы не вызывать у советской власти подозрений. Хруст французской булки в её доме был слышен даже в Смольном. Была у неё фамилия звучная, дореволюционная, вроде Брунштейн или фон Штернберг, но после прихода советов она быстро смекнула, что «фон» нынче звучит как «на допрос».
Фамилию она поменяла на что-то более рабоче-крестьянское: типа Лопата или Силос. А вместе с фамилией сменила и профессию — с владелицы доходного дома на владелицу дощатого сарая. С молотком в руках и паспортом без пятой графы, она вступила в светлое будущее. То есть в нищету.
Семейное фото до революции: вся семья в шелках, за ними повар с рябчиками. Семейное фото после: одни рябчики, но в виде надгробий.
Прадед, её муж, был романтик. Он верил в людей, работал в школе, любил стихи. И, как и полагается таким людям в России, умер нелепо. Его убили чеченцы. Просто и буднично. Потому что у него была шапка. Хорошая шапка. Это были девяностые, и на Кавказе она стоила жизни.
Я не знал прадеда лично, но шапку видел — до сих пор лежит в шкафу. Бабушка хранит как реликвию. Иногда надевает в церковь. Говорит, греет. Особенно душу.
Бабушка как-то уехала в город на год. Говорила — по делам, но все догадывались: отдохнуть от семьи. Вернулась через год — вся в слезах, но с обновками. Дом не узнать: соседи в доме, дед — в коме, гад — в углу на кресле. Через неделю её ударил инсульт.
Они с дедом были как Лена и Ильич — неразлучны, только без мавзолея. После инсульта бабушка лежала неподвижно, ругалась на украинском и постоянно требовала «повернуть телевизор, чтобы было видно церковь». Телевизор у нас чёрно-белый, церкви в эфире не было. Но она настаивала.
Врачи сказали: «Может не говорить больше». Но бабушка доказала, что и одним матом можно рассказать биографию.
По маминой линии — своя хардкорная семейная сага. Прабабушка по немецкой линии (у нас в роду, как видите, интернационал, не семья — а съезд ООН), в голодный год набрала яблок. Чтобы покормить детей. Просто яблок, не золотых, не радиоактивных. Но государству было всё равно. Яблоки были с колхозного дерева. А значит — измена Родине.
Прадедушку за это посадили вместо прабабушки. Потому что кто-то сидеть все-таки должен был. Он сидел три года, и в итоге умер от рака. Яблоки, кстати, никто не доел. Один из детей откусил, сказал: «Горькие», — и заплакал. Мама говорит, что с этого начался их семейный гастрит.
Когда моей маме было пять, на неё вылилась кастрюля с кипятком. Ну, или её вылили — бабушка тогда уже собиралась в Москву устраивать личную жизнь, и, похоже, душевно выгорела заранее.
Маму сожгло почти до костей. Врачи сказали: «Не жилец». А бабушка как раз вернулась — то ли потому что чувство вины, то ли потому что в Москве опять не задалось. Вместо больницы она отвезла маму к знахарке в соседнюю деревню.
Та сказала: «Ребёнка нельзя лечить таблетками, у неё душа горячая. Надо крапивой и отваром лопуха». Через год мама ожила. Но с тех пор крапиву ненавидит люто, зато лопух — у нас святыня. Он теперь у нас в каждом борще. Символ выживания.
К слову, мамин врач умер через месяц. Инфаркт. Видимо, не выдержал, что пациентка воскресла без его участия.
Дедушка по папиной линии прошёл всю войну. Вернулся живой, без руки, с наградами и шрамом от Сталинграда до Могилёва. Но помер не в бою, а от ран в мирное время. Причём — на Пасху. Потому что захотел сходить в церковь. Судьба решила: «Ты что, против атеизма? Ну-ка, лежать!»
Он упал прямо у порога церкви. С яйцом в руке. Я до сих пор не могу смотреть на крашенки без внутренней паники.
Папу после смерти деда отправили в интернат. Потому что детей было шесть, а еды — ноль. В интернате ему впервые дали ботинки. Он был в восторге, пока не понял, что они отрезаны от чьих-то ног.
Еду давали редко, а когда давали — это называлось «каша». Хотя больше походило на строительную смесь с примесью надежды.
Папа потом говорил: «Я научился читать по запаху — если пахнет как смерть, значит, это вторник и борщ из курток».
Теперь я, потомок всей этой великой драмы, сижу у психотерапевта. Она говорит: «Ты должен проработать свои травмы». А я думаю: с какой стороны? Если начать копать — можно выйти на немецкую сторону фронта или на яблоню.
Каждая сессия — это мини-война. Я рассказываю про шапку, про яблоки, про кипяток, про лопух, про Пасху с инфарктом. Она кивает. Записывает. Иногда пьёт валерьянку прямо из бутылки.
Но главное — я выжил. Я умею выживать. Мы все в роду не столько жили, сколько выживали. У нас генетически вшита тревога, способность питаться крапивой, и стойкий иммунитет к государству.
Теперь я умею проживать эмоции. Но не выбрасываю лопух. Потому что мало ли.
На всякий случай.
Анонимно
Хотите поделиться своей историей?
Если вы хотите, чтобы ваша история была опубликована на нашем сайте, отправьте нам подробный рассказ о произошедшем. Чем больше деталей и фактов вы укажете, тем легче нам будет подготовить из вашей истории полноценный материал.
Также обязательно укажите:
— имя или псевдоним, под которым вы хотите быть опубликованы;
— ваш возраст;
— город или страну проживания.
Мы бережно относимся к вашим историям и стараемся сохранить их суть и важные детали при подготовке публикации.
Об авторе
