Третий день. Квартира напоминает склеп, где захоронены остатки моей биографии. Водка в стакане уже не пьётся, а просто существует — тёплый, неприятно-пахнущий сироп. Лёд растаял ещё вчера, но добавлять новый как-то не приходит в голову. Рука, та самая, что описала нелепую дугу и встретилась со щекой Риты, ноет тупым, назойливым напоминанием. Я разглядываю суставы, будто впервые их вижу. Инструмент предательства.
Телефон лежит в двух шагах, чёрная зеркальная плитка. Он не звонит. В его молчании — целая вселенная презрения. Я представляю, где они сейчас. Сын, наверное, у своего приятеля-неудачника в общаге, курит на балконе и клянёт меня последними словами. Рита… Рита, возможно, уже у адвоката. Или в самолёте. У неё есть такая привычка — резать к чёртовой матери узел.
Мысленно возвращаюсь к тому новогоднему вечеру. Не просто четырнадцать лет назад — в эпоху, когда я ещё был другим человеком. Тот человек, в отглаженной рубашке и с дурацкой уверенностью в глазах, смотрел на женщину в чёрном платье как на трофей. «Успешная, красивая, уверенная в себе» — так я тогда формулировал. Теперь понимаю, что искал не женщину, а оправдание. Оправдание тому, что уходил от «вечно недовольной домохозяйки» и четырёхлетнего сына. Рита была идеальным алиби: смотрите, я не подлец, я просто выбрал большее счастье! Оно сияло, как мишура на ёлке.
Добивался я её со скучным, предсказуемым упорством сериального героя. Её обеспеченный любовник был удобным антагонистом, этаким драконом, которого нужно победить. И когда она «выбрала меня», я принял это за величайшую победу, не осознавая, что просто сменил декорации. Ушёл «в чём был» — красивая, щемящая деталь, которую я потом с гордостью рассказывал. Будто в этом был какой-то особый шик, а не банальная трусость, нежелание встречаться с упрёками бывшей и плачем сына. «Так будет лучше для всех» — мантра самообмана, сладкая, как леденец.
Потом был бизнес. Наша общая империя двух стульев. Она пришла в мою компанию со своими «двумя высшими и железной хваткой». Я восхищался, пока эта хватка не стала ощущаться на моей собственной глотке. Мы богатели. Квартира стала больше, машины — дороже, а тишина между нами — звонче. Детей она не хотела. Этот вопрос повис в воздухе невысказанным ультиматумом. Мои уговоры были похожи на торговлю на базаре: «Давай хотя бы одного!», «Ну, посмотри на падчерицу, какая красавица выросла!». Она смотрела на меня, как на назойливого коммивояжёра, пытающегося всучить бракованный товар. А я смотрел на её дочь и закипал немой злобой.
Сын. Он рос где-то там, на периферии моего сознания, превращаясь из пухлого малыша в угловатого, колкого подростка. Мои визиты по выходным стали формальностью — взаимным отбыванием повинности. Я покупал ему гаджеты, которые немедленно устаревали, и чувствовал, как между нами вырастает стена из неловкости и дорогих, ненужных подарков.
Когда его прислали ко мне после инцидента с матерью, я обрадовался. Вот он, шанс переснять финал! Написать сценарий, где я — мудрый отец, а он — заблудший, но благодарный сын. Рита в этот сценарий не вписалась. Её раздражение было физическим, почти осязаемым. Она ненавидела его громкую музыку, его друзей, его самоё существование в нашем стерильном пространстве. Их стычки были войной на истощение, где я пытался быть миротворцем, а на деле просто метался между фронтами, вызывая огонь на себя с обеих сторон.
Мой уход с сыном тогда казался благородным жестом. Рыцарский поступок. Я снял квартиру, пытался играть в отца-одиночку, но роль была написана плохо, а актёр из меня — никакой. Сын видел мою растерянность. А потом появилась Она — молодая, пахнущая другой жизнью. История, как старая пластинка, прокрутилась снова. Тот же конфликт, те же слова: «чужой подросток», «свой ребёнок». Внезапное озарение наступило, горькое и бесполезное: проблема была не в Рите, и не в той девушке. Проблема сидела во мне. В человеке, который вечно искал простые решения для сложных проблем.
Возвращение к Рите было не покаянием, а капитуляцией. Признанием, что я не могу выстроить новую жизнь, поэтому буду латать старую. Её измена (да, именно так, надо называть вещи своими именами) с бывшим на курорте стала для меня не ударом судьбы, а фоном. Я, мастер побегов, оказался обманутым беглецом. Уговорить её вернуться было пиром во время чумы. Мы играли в примирение, но за каждым жестом, каждым словом сквозила усталость и предательство.
А потом — последняя ссора. Сын, хлопнувший дверью. Её холодное: «Твой генетический мусор наконец-то убрался». И мой кулак. Не яростный порыв, а какое-то тупое, механическое действие. Как будто кто-то внутри нажал кнопку, и система дала сбой.
Я в тишине, которую не нарушает даже тиканье часов — их батарейки, кажется, сели ещё позавчера. Мысли путаются. Купить сыну жильё? Превратить его в одинокого, брошенного пятнадцатилетку с ключами от квартиры? Нанять домработницу для Риты, чтобы та «терпела»? Боже, до чего же жалки и убоги эти планы. Они как попытка заклеить разорванную в клочья картину мира кусочком скотча.
Я встаю, подхожу к свадебному фото. Стекло прохладное. Мы улыбаемся. У неё в глазах — вызов, у меня — торжество. Два самовлюблённых идиота, застывших в момент перед долгим, мучительным падением. Кто сделал этот снимок? Наверное, фотограф, который потом пошёл домой к своей обычной жене и обычным детям, выпил пива и даже не подозревал, что только что запечатлел начало краха.
Звонок в дверь раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю и чуть не роняю стакан. Сердце ёкает дикой, пошлой надеждой: Она! Оно всегда «она», даже сейчас. Бросаюсь открывать, спотыкаясь о край ковра.
На пороге — не она. Стоит участковый, молодой парень с усталым, абсолютно безучастным лицом. Дождь блестит на козырьке его фуражки.
— Поступило заявление от вашей супруги, — говорит он без интонации, как будто сообщает прогноз погоды. — Проедем для разбирательства. Одевайтесь.
Я киваю. Нечего сказать. Нечего спросить. Беру куртку, висящую на вешалке — ту самую, в которой уходил когда-то из первой семьи. Символичный каламбур, на который у меня уже нет сил обращать внимание.
Дверь захлопывается. Звук финальный, бесповоротный, как удар крышки гроба. На улице — тот самый осенний дождь, мелкий, бесконечный, смывающий всё. Он стекает по моему лицу, и я даже не пытаюсь понять, что это — дождь, слёзы или просто пот усталой, проигравшей души. Сажусь на заднее сиденье полицейской машины. Пластик сиденья холодный и липкий.
Машина трогается, увозя меня от пустой квартиры, от растаявшего льда, от улыбающихся призраков на фотографии. Куда? В отделение. К протоколам. К холодным взглядам. А потом — куда угодно. В никуда.
Где-то в этом городе, в его сырых подъездах и освещённых витринах, существуют двое людей. Одна — женщина, которую я когда-то считал любовью всей жизни. Другой — мальчик, которого я когда-то называл сыном. Их разделяет не только расстояние. Их разделяю я. Мои выборы, моя трусость, мой удар. Море тишины, в котором утонули все наши голоса.
Машина поворачивает за угол, и окно моей квартиры, последний огонёк в этой истории, пропадает из виду. Всё кончено. Просто кончено. Как растаял лёд в стакане. Бесследно и окончательно.
Об авторе
