Зовут меня Ерик. Двадцать пять лет от роду, а по ощущениям — будто все пятьдесят оттопал в каторжном лагере под названием «Семейная Жизнь». Сижу сейчас в своей снятой конуре, пахнет затхлостью и отчаянием, листаю форум таких же, как я, лузеров. Читаю истории — одна другой веселее. Первая жена ушла к лучшему другу. Другая оказалась скрытой игорной наркоманкой и проиграла квартиру. Третья просто перестала мыться и требовала, чтобы я гладил ей носочки. А я-то думал, у меня уникальный случай. Ан нет. Мы все, как под копирку, братья по несчастью, выпускники университета наивных лохов.
Я, братцы, — дурак. Не тот, из сказки, красивый и загадочный. А тот, что с рогами, которые сам себе их и прикрутил, да еще и покрасил в цвет надежды. Вечная дойная корова и тягловая лошадь.
Вот моя сага. Если кому-то станет от нее так же тошно, как и мне, — значит, я передал атмосферу верно.
Началось всё, как в плохом романе: двадцать один год на двоих, страсть, уверенность, что мы — избранные, и что нас ждет судьба, отличная от участи этих серых брачующихся масс. Она была — огонь. Говорила колко, смотрела свысока, а улыбалась так, будто делала одолжение. Я влюбился, как последний романтик, попавший под молот манипулятора. Цветы, подарки, поездки на море в кредит — всё, как полагается будущему банкроту.
Первая ласточка прозвенела через месяц.
— Хочу загс, — заявила она, глядя на меня, как на недоразумение.
— Может, для начала просто поживем вместе? — попытался я вставить слово разума.
— Или загс, или я ухожу.
Мой внутренний тюлень радостно замычал и потянулся к поводку. Я прогнулся. Уговорил своих, уговорил её семью — маму, вечно недовольную, и сестру. Выторговал себе право побыть женихом целых три месяца.
И вот, через эти три месяца, я, разумеется, подмахнул в загсе. Потому что прозвучала та же самая, уже ставшая сакральной, мантра: «Не распишемся — ухожу». А чего вы хотели от тюленя? Скажи «принеси тапки» — принесу. Была пышная свадьба, на которую мы заняли. Был лимузин, который мы не могли себе позволить. Она сияла. А я уже тогда чувствовал себя чужеродным элементов в этой сказке.
Потом был сын. Его я хотел по-настоящему. Когда она сказала «я беременна», я носился по району, как умалишенный, орал в подъезде: «Я папаша!». Казалось, вот он, смысл.
Жили мы у моих родителей. Денег на свое жилье не было. Естественно, это длилось недолго.
— Хочу отдельную квартиру! Я не могу дышать одним воздухом с твоими предками! — и снова, вы уже угадали: — Или съезжаем, или ухожу.
Мой тюлень, уже обросший бытовухой, радостно закивал. Я нашел две работы. Мы сняли квартиру в панельной хрущевке, где на стенах цвел грибок, более живучий, чем наши отношения. Я думал: «Теперь-то начнется настоящая жизнь».
Она началась. Только в жанре психологического триллера.
Каждый вечер я возвращался домой, выжатый, как лимон. А она встречала меня на пороге с криком: «Я затрахалась! Ты вообще ничего не делаешь!» и совала в руки нашего сына. Словно я тринадцать часов развлекался в офисе, поедая пирожные и играя в денди. Я превращался в няньку-зомби: кормежка, купание, укачивание. И делал я это не от избытка любви, а от тотального истощения. Ребенка было жалко. Себя — еще больше.
Работа пошла под откос. Меня выперли с позором. Платить за квартиру стало нечем.
— К твоим не поеду! — визжала она. — Я тебе не бродячая собака!
— На улицу жить пойдем? — спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Пойдем!
В итоге мы пошли… к моим родителям. Два месяца унижений. Я бегал по собеседованиям, а она собирала чемоданы. И в тот момент, когда я уже мысленно примерял роль бездомного, раздался звонок. Работа! Хорошая. Но график — четырнадцать часов в сутки. Домой — только чтобы поспать и снова уйти.
Я согласился. Потому что тюлень должен пахать.
Мы прожили так еще полгода. Два зомби под одной крышей. Ссоры стали нашим единственным способом общения. Она смотрела на меня с откровенным презрением. А я просто выгорел. Не мог ни любить, ни ненавидеть. Просто существовал.
И в один прекрасный день она ушла. Сказала «всё». И я, впервые за долгое время, не почувствовал ничего. Ни боли, ни облегчения. Просто смотрел, как она выносит свои вещи, и думал: «Интересно, останется ли что-нибудь в холодильнике?».
Наступила фаза вторая — «Дикий холостяк». Алкоголь, тусовки, девушки. Они шли косяком. Одни умели готовить, другие — мыть полы, третьи — просто исчезали к утру. Сначала — эйфория свободы. Потом — осадок в виде пустоты. Ты просыпаешься, а рядом лежит незнакомка, чьего имени ты не помнишь. И тебе всё равно. Потому что внутри — вакуум.
Я пытался заткнуть эту внутреннюю дыру весельем. Не вышло. Каждый день был похож на предыдущий. Вечер — пьянка. Утро — похмелье. Жизнь — симулякр.
Сына я видел урывками. Потом начался откровенный шантаж.
— Хочешь встретиться? Плати.
И я платил. За двадцать минут в парке. За его улыбку. За право услышать слово «папа». А он отдалялся. Я стал для него странным дядей, который появляется иногда, дарит подарки и грустно улыбается. Он смотрел на меня чужими глазами.
Работа снова пошла прахом. Фирма закрылась. Я остался у разбитого корыта. Таксовал, разгружал вагоны, делал всё за что платили. Сил не было ни на что.
Писал бывшей. Умолял: «Давай попробуем ещё раз». В ответ — тишина. А в соцсетях — фото: она, сын и новый. Успешный. При галстуке и деньгах. Мой сын улыбается на фоне дорогих игрушек и пальм. А я сижу и лайкаю эти фото. Как придурок. Как старый, беззубый пес, который смотрит на сытый мир через забор.
Недавно сам позвонил сыну. А он спросил: «А ты кто?».
Я не нашел, что ответить.
Теперь вот сижу. Один. В той же съемной конуре. На кухне — сковородка с пригоревшей яичницей, символом моих жизненных устремлений. Пепельница переполнена. Пыль на столе — как саван на моих мечтах. В голове — одна мысль, тупая и навязчивая: «А, правда, кто я?».
Я не был монстром. Я был тюленем. Влюбился, поверил, позволил надеть на себя хомут. Думал, что строю любовь. А меня просто дрессировали.
Вот вам, мужики, бесплатный совет от профессионального тюленя. Не бегите в загс, как на пожар. Не ведитесь на ультиматумы. Не прогибайтесь до состояния коврика. И если вам душно — бегите. Не оглядываясь. А то проснетесь однажды в тридцать лет, с пустым холодильником и чужим ребенком в телефоне, и поймете, что вас просто использовали, выбросили, а вы и не заметили.
А меня зовут Ерик. И я — ваш местный тюлень. Предупреждающий знак на дороге в ад под названием «семейное счастье». Проезжайте мимо. Не останавливайтесь.
Об авторе
