Осенний вечер. Я сижу в машине возле спортзала, не решаясь выйти. Внутри — такая же пустота, как в карманах джинсов после того, как ты заплатил алименты детям бывшей жены и своей бывшей любовницы. Месяц и неделя. Целых тридцать восемь дней, как я последний раз видел, как шестнадцатикилограммовая гиря превращает современный гаджет в артефакт для археологов будущего. Легче не становится. В голове — белка в колесе, только белка эта пьяная, и колесо с острыми шипами. Лена, Лена… Почему всё так вышло?
Тринадцать лет назад я соверши стратегическую ошибку, сравнимую разве что с нападением Наполеона на Россию зимой. Женился. На женщине старше. Мне было двадцать — возраст, когда мозг еще официально считается недозрелым, ей — двадцать семь. Я был неопытным мальчишкой, для которого «интимная жизнь» была чем-то из разряда рассказов старших товарищей. Она же была моим первым и, как оказалось, последним аэродромом. Помню, перед свадьбой думал: «Ничего страшного, если что — разведусь». Наивный. Я тогда не знал, что брак — это как кредит в микрофинансовой организации: войти легко, выйти — почти невозможно, а проценты растут в геометрической прогрессии в лице одного-единственного кредитора — общего ребёнка.
Жена… Она хорошая. Чёрт побери, она образцовая. Готовит, убирает, воспитывает нашего мальчика так, как будто готовит его к должности управляющего монастырём. Никогда ничего не требует, не скандалит. Тишина. Иногда мне кажется, что я живу с высокофункциональным андроидом по программе «Идеальная семья 1.0». Только вот я её не хочу. Совсем. Как родился сын, так интимная жизнь превратилась в нечто среднее между техническим обслуживанием и воспоминанием. Смотрю на неё и вижу… старшую сестру? Квалифицированную няньку? Не знаю. Но точно не женщину, которую хочется страстно обнять ночью. Скорее, ту, которую хочется вежливо попросить передать соль.
А потом появилась Лена. Мы выросли в одном дворе, здоровались при встрече. Она была замужем, родила двоих детей — видимо, в попытке собрать минимальный комплект для получения статуса «социально ориентированной ячейки общества». Потом развелась. Когда она обратилась ко мне за помощью по работе, я пропал. Сравнение было не в пользу моей домашней обстановки. Красивая, спортивная, ухоженная — моя ровесница. У неё был полный набор взрослых проблем: больная мать в пригороде — классика жанра, бабушка, которую нужно досматривать, — для антуража, дети… Бывший муж платил алименты, которые можно было потратить на пачку хорошего кофе и полторы шоколадки. Хотя сам, мерзавец, жил неплохо.
Четыре года. Четыре года счастья и боли, которые можно описать как «постоянный эмоциональный фитнес». Я старался для неё, как заправский кризис-менеджер. Возил продукты, когда видел в её холодильнике больше света, чем еды. Покупал одежду, помогал с детьми. Если своему сыну велосипед — то и её детям тоже, чтобы не было обид, ведь детская ревность — страшная сила. К маме её в село возил, чтобы на автобусе не тряслась. Она никогда ничего не просила, я сам лез из кожи вон, пытаясь доказать, вероятно, самому себе, что я — супергерой в мире бытовухи. И секс… Боже, какой это был секс! Впервые в жизни я почувствовал, что значит по-настоящему хотеть женщину, а не просто выполнять супружеский долг с выражением лица человека, пересчитывающего плитку в ванной.
Время с ней пролетало незаметно. Работа, подработки, быстро домой перекусить — и к ней. С сыном даже поиграть толком не успевал, потом пытался наверстать упущенное с чувством вины, которое стало моим вторым я. Она не требовала жить вместе, хотя иногда, в моменты особенно качественных ссор, проскальзывало: «Хочу просыпаться с тобой рядом… Хочу общего ребёнка…» Я отмахивался, как от назойливой мухи. Общий ребёнок? У меня уже есть один на гарантии, за которым нужно следить до совершеннолетия.
А потом всё начало рушиться с торжественностью падения Титаника. Последний год превратился в непрерывный психологический триллер. Ссоры на пустом месте, обиды, недели молчания, которые были красноречивее любых криков. Я не изменял (куда уж дальше), не пил, старался как прежде. Но каждый разговор превращался в разбор полётов с пристрастием. Она не слушала моих гениальных советов о деньгах, о работе, о воспитании детей. Я злился, что она не ценит мою заботу, не хочет развиваться и вытаскивать себя из этой ямы по моему, единственно верному, чертежу.
И вот тот день… Семнадцатое сентября. День, когда я открыл в себе талант к перформансу. Шестнадцатикилограммовая гиря. Пять ударов по её телефону. Эстетичное крошево пластика и стекла на полу. Я, который всегда гордился своим спокойствием, сорвался как последний урод, устроив инсталляцию под названием «Мужская логика». «Исчезни из моей жизни!» — мои последние слова перед тем, как хлопнуть дверью. Громко, драматично, по-идиотски.
Месяц и неделя прошли. От неё ни слова. Тишина. Только пару грустных картинок в соцсетях про разбитое сердце, да и те недолго провисели — видимо, не вписывались в новый контент-план. А я… Я хожу в спортзал четыре раза в неделю, наматываю круги по району — семь километров быстрым шагом, как будто могу убежать от самого себя. Пишу дневник, чтобы не сойти с ума, получаются какие-то занудные мемуары неудачника. Пытаюсь больше времени проводить с семьёй, с сыном. Но каждый вечер, как заведённый, проверяю её страничку, хотя она почти не заходит. Наверное, купила новый телефон, но мой номер уже не добавила.
Я знаю, что не вернусь к ней — слишком много всего разбито, и не только телефон. Знаю, что буду искать новую женщину — тоже разведённую, с детьми, с багажом. Потому что свою семью не брошу, я не герой, а заложник, а свободной девушке нужен свободный мужчина, а не такой, как я — с довеском в виде жены, ребёнка и чемодана вины без ручки.
Достаю телефон, открываю её страницу. Нет, сегодня тоже не заходила. Может, встретила кого-то? Какого-нибудь безответственного типа без жены и ребёнка, который дарит цветы просто так, а не в качестве откупных за совесть. На улице темнеет, пора на тренировку. Говорят, спорт помогает пережить расставание. Но когда я поднимаю штангу, то вспоминаю ту чёртову гирю, и на глаза наворачиваются слёзы. Ирония судьбы в том, что теперь я поднимаю железо, чтобы забыть, как однажды поднял его, чтобы уничтожить.
Захожу в зал. Сегодня будет тяжёлая тренировка — нужно выжать из себя всю боль, все мысли о ней. А потом поеду домой, к жене, которую не люблю, и к сыну, ради которого терплю всё это. Буду улыбаться, спрашивать про уроки, читать сказку на ночь. А перед сном снова открою дневник и напишу: «Лена, почему всё так вышло?» И тихо допишу в уме: «И почему у тебя был такой прочный телефон?»
Это моя жизнь. Жизнь труса, который боится что-то менять, потому что обжигался на молоке, а теперь дует даже на воду. Жизнь предателя, который не может быть честным ни с женой, ни с любовницей, ни, что самое забавное, с самим собой. Жизнь отца, который готов на всё ради сына, но не готов на один простой шаг — быть счастливым. Жизнь мужчины, разменявшего любовь на стабильность, и в итоге оставшегося ни с чем. Вернее, со всем этим добром.
А где-то в городе есть женщина, которая, возможно, тоже не спит по ночам. Которая тоже пишет в дневник свои мысли. Которая тоже ждёт звонка, хотя знает, что его не будет. Потому что иногда любовь умирает не от отсутствия чувств, а от избытка гордости, глупости и одной-единственной гири, которая становится точкой невозврата. После которой нет ни прощения, ни будущего. Только пустота, абонемент в спортзал и вечный, риторический, дурацкий вопрос: «Почему всё так вышло?»
Об авторе
