Два года назад, когда Лена переехала ко мне, я был уверен, что это навсегда. Ну, или, по крайней мере, до того момента, пока мой диван не будет окончательно поглощен ее декоративными подушками, а йоркширский терьер Тоби не предъявит права на мою долю в ипотеке. Она казалась такой юной и искренней – двадцатичетырехлетний ручеек позитива, способный хохотать до колик над гифкой с танцующим хомяком. Я влюбился в эту искренность, как потомственный циник влюбляется в радугу. Меня покорило то, как она могла три часа рассказывать о психологических травмах Тоби, полученных из-за неправильно выбранного поводка, и ее удивительная способность радоваться мелочам. Например, скидке на латте или тому, что я, придя с ночной смены, сам помыл за собой посуду.
Первое время всё было прекрасно. Если не считать того, что её кулинарный талант ограничивался поджаренным хлебом, её пёс считал мои новые туфли общественным туалетом, а её мама звонила так часто, будто мы не в гражданском браке, а в заложниках у исламского государства и её срочно нужно спасать. Но я закрывал на это глаза, прикидываясь взрослым и ответственным мужчиной. В конце концов, я тоже не подарок – романтики во мне примерно как в советском тракторном заводе, а финансовые потоки в нашем Мухосранске больше напоминают засохшую лужу, особенно когда из нее ежемесячно вычерпывают ипотеку.
Последние три месяца превратились в какой-то бесконечный день сурка, снятый на скорую руку и с крайне унылым сценарием. Каждый вечер, как мантру, я слушал: «Мы нигде не бываем», «Ты меня не любишь», «Мы как старики живём». А что я мог ей предложить, Карлсон, черт побери? После двенадцати часов на ногах у меня было два варианта: доползти до дивана и впасть в кому или доползти до дивана и притвориться мертвым. Да и какие, простите, развлечения в нашем захолустье? Сходить в кино, где последняя премьера – «Антикиллер-2», или прогуляться по парку, главной достопримечательностью которого является памятник Ленину с отбитой рукой?
Секс стал редким и каким-то механическим, словно мы собирали на конвейере советский пылесос «Ракета». Я стал замечать, как она инстинктивно отворачивается, когда я пытаюсь её обнять, словно я предлагаю ей понюхать нашатырь. «У тебя ласковые слова только в постели появляются», – бросала она. А я, грешным делом, думал, что «ласковые слова» – это когда я молча чиню сломанную розетку или отгоняю от её машины соседского кота, покушавшегося на её честь и достоинство.
Всё изменилось, когда в кадре появился этот Антон. Коллега. Ага, конечно. Коллега, который, как выяснилось, специализируется на довозках до дома, выслушивании жалоб на скучного парня и, как я подозреваю, на демонстрации каких-то невероятных психологических практик в виде совместных обедов в кафе «У Галины». Сначала были невинные сообщения: «Не приезжай, меня довезут». Потом я стал замечать, как они стоят на парковке у её офиса и о чём-то оживлённо болтают, словно два заговорщика накануне переворота. Стоило мне подъехать – они расходились с такими невинными лицами, будто только что обсуждали погоду и курс доллара. «Он просто коллега, нам по пути», – объясняла она. А я-то видел, как загораются её глаза в его присутствии. Так, как раньше они загорались при виде новой партии подписок на бьюти-блогеров.
Я сказал ей прямо, по-мужски, без экивоков: дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Особенно когда женщина жалуется этому мужчине, какой у неё скучный и неласковый парень, который, к тому же, не водит её на концерты Metallica. Она обиделась, назвала меня ревнивым параноиком и на два дня перестала мыть посуду, что, впрочем, было не сильно заметно на фоне общего бардака.
А потом случилась та самая кульминационная прогулка, которую я окрестил в своем внутреннем монологе «Апогей идиотизма».
«У меня на тебя аллергия!» – выпалила она, и в голосе ее звенела неподдельная искренность, как в рекламе средства от насморка. Я развернулся и пошел прочь, чувствуя, как во мне закипает не ярость, а какое-то странное понимание абсурда. Аллергия. На меня. Интересно, каковы симптомы? Желание закатывать истерики? Приступы немотивированной агрессии при виде немытой сковородки? А через двадцать минут, как ни в чем не бывало, пришло сообщение: «Завтра поеду ночевать к маме, у нас отключают горячую воду». В мае. Я предложил подвезти – в ответ повисла тишина, красноречивее любых слов.
И вот тут во мне что-то щелкнуло. Не романтичное «щелкнуло сердце», а скорее «щелкнул замок» на дверце, за которой хранились остатки моего здравомыслия. Ночью, пока она спала, сладко посапывая и мечтая, наверное, об Антоне и его тойоте, я установил на её телефон программу слежения. Да, я знаю, это подло, низко и попахивает паранойей уровня «враги закопали передатчик у меня в коренном зубе». Но черт возьми, я должен был знать, с чем имею дело. Я чувствовал себя Штирлицем, только без обаяния, фуражки и Родины, которая меня поддержит.
На следующий день она действительно поехала к маме. А потом – о, чудо техники! – ее маячок поехал гулять в совершенно другой район города. Сердце мое упало куда-то в желудок и начало там отчаянно стучать, требуя обратно. Я сел в машину и поехал, как одержимый, чувствуя себя главным героем дешевого детектива. И что же я увидел? Ее, ее подругу и парня этой подруги. Мило беседующих возле фонтана. Никакого Антона. И знаете, легче от этого не стало. Потому что для них у нее нашлись и время, и силы, и хорошее настроение. А для меня – только аллергия и упреки.
Утром она обнаружила программу. Разразился скандал, в ходе которого я узнал, что я – маньяк, контролер и недостойный ее высоких чувств. Программа была удалена с торжественностью, достойной сноса памятника советской эпохи. А вечером она снова не пришла домой – обиделась, что я не позвонил и не встретил после работы. Алгоритм ее обид для меня до сих пор остается тайной за семью печатями, сложнее, чем теория струн.
Терпение мое лопнуло. Я написал ей короткое, как удар ножом, сообщение: «Приходи за вещами».
Она пришла на следующий день. Молча, с лицом Жанны д’Арк, взошедшей на костер, она собирала свои вещи. Я стоял и смотрел, как рушится не столько моя жизнь, сколько мое представление о том, как эта жизнь должна выглядеть. «Так и будешь молчать?!» – не выдержала она. И понеслось. Полился грязный поток взаимных упреков, старых обид, претензий, которые мы годами копили, как марки. Мы вывалили на друг друга всё: и про холодный ужин, и про немытую чашку, и про ее маму, и про мою привычку хранить носки в коробке из-под обуви.
Я курил на балконе, наблюдая, как она, пыхтя, тащит свои сумки за угол дома. И тут появился Он. Антон. На своей подержанной Тойоте, белом коне нашего Мухосранска. Она обернулась, посмотрела на меня и сказала с ледяным спокойствием: «Ты не отвезёшь, на такси денег нет, просить больше некого». В этот момент я почувствовал, как внутри что-то умерло. Не любовь, нет. Умерла последняя надежда на то, что всё это было просто дурным сном. Умерла вера в то, что люди могут расставаться, сохраняя хоть каплю достоинства.
Сейчас, сидя на кухне и глядя на пустую полку, где раньше стояли ее косметические средства с названиями вроде «Власть ночи» и «Искушение», я прокручиваю в голове последние месяцы. Может, я и правда был слишком чёрствым? Может, надо было не ипотеку платить, а учиться складывать лебедей из салфеток? Или все дело в том, что Антон водит тойоту, а я – шестилетнюю шкоду? Я не знаю, изменяла ли она мне физически, но эмоционально – точно да. Она ушла к нему, даже не выходя из наших отношений.
На столе вибрирует телефон – сообщение от риелтора. Квартиру надо продавать. Один я эту ипотеку не потяну, она выест меня изнутри, как коррозия. Усмехаюсь горько – вот и всё, что осталось от наших планов о свадьбе, детях и совместной старости в окружении внуков и декоративных подушек. Пустая полка, кредитная кабала на двадцать лет и стойкое ощущение, что я профукал что-то важное. Хотя, нет. Я не профукал. Мне его просто грамотно и с чувством глубокого удовлетворения вручили назад.
В дверь звонят. Сердце на мгновение замирает. Глупая, идиотская надежда, что это она, что она одумалась, что всё можно вернуть, отменить, как неудачное обновление системы. Но я же знаю – это не так. Слишком много яда было вылито, слишком многое сломано без возможности починки. Да и её вещи уже в машине у того, у кого нет на меня аллергии.
Открываю дверь. На пороге стоит замученный жизнью курьер с пачкой рекламных листовок о скидках на пиццу. «Извините, не интересует», – бурчу я и захлопываю дверь. Съезжаю по стене на пол. В горле стоит ком, а в голове крутится, как заевшая пластинка, её «У меня на тебя аллергия».
Кажется, эта аллергия оказалась заразной. Теперь у меня диагностирована стойкая аллергия на любовь, доверие, совместные планы и декоративные подушки. И, судя по всему, это хроническое заболевание, с которым мне предстоит прожить всю оставшуюся, такую прекрасную и свободную, жизнь. Одно хорошо – Тоби свой лоток все-таки запомнил. Не все потеряно.
