Уже четыре года, как я свободна. Свободна от брака, который длился двенадцать лет. Кто бы что ни говорил, но эти двенадцать лет — не просто срок, это каторга, перемалывающая женщину в мелкий фарш, из которого потом лепят что-то новое, холодное и не особо съедобное.
Мой муж был, если честно, неплохим человеком. Не лентяй, не абьюзер — это модное словечко, которое сейчас любая дама в косметичку кладет на случай скучного вечера. Нет, он был нормальным. Просто через три года совместной жизни выяснилось, что он — не мой. Не в плане супружеской неверности, боже упаси. Он был честен, как советский рубль. Он просто был… не тем человеком, с которым мне следовало делить одну ванную на двоих. А к тому моменту уже и ребенок подоспел, и ипотека, и прочие атрибуты взрослой жизни, на которые с таким восторгом покупаешься в двадцать пять. Куда рыпаться? Я не из тех бесстрашных амазонок, что одним махом рубят гордиев узел своей жизни. Я труслива, мнительна и беспокойна. Типичная российская баба, у подъезда которой не толпилась очередь из претендентов даже в самые лучшие годы. Замуж я вышла, можно сказать, от безысходности. Потому что он пришел — с горящими глазами, с влюбленностью, направленной на меня. Я этой влюбленностью заразилась, как гриппом. Приняла его любовь ко мне за свою любовь к нему. Питалась ею, как наркоман первым кайфом. А кайф, как известно, вещь недолговечная.
Любовь у него успокоилась. Нет, она не исчезла, просто перешла в тихий, экономичный режим. Как фоновый шум холодильника. А моя так и не началась. Все скатилось к быту. Ребенок, требующий внимания. Муж, требующий… ну, мужского внимания. Все это прекрасно, когда любишь. А когда нет — это похоже на ежедневную работу ассенизатора. Жизнь превратилась в серую, унылую ленту. Уйти хотелось до дрожи в коленях, но мешало все: и ребенок («Как же он без отца?»), и то, что муж — не плохой («Любящий, зарабатывающий, квартира, машина…»). Так и жила, отмахиваясь от мыслей о бегстве, как от назойливой мухи. А неудовлетворенность тем временем росла, как на дрожжах. К концу брака я его тихо, почти интеллигентно, ненавидела. За что? А черт его знает. За все. За его довольную, счастливую рожу, когда он возвращался домой. Он же отнимал у меня мое счастье! Я возложила на него полную ответственность за свою трусость и неспособность сбежать. Ну почему ты, сволочь, такой хороший? Ну почему держишь меня возле себя, хотя ясно же, что я гнию заживо? Конечно, никто насильно не удерживал. Цеплялась я сама, но признаться самой себе в этом женская гордость не позволяла.
Так и прожили, пока во мне что-то не рубануло. Огромный, сокрушительный скандал. Для него это было как гром среди ясного неба. Он-то считал, что у нас идиллия. Ни ссор, ни брани. А мое терпение, похоже, было сделано из китайской пластмассы и в самый неподходящий момент дало сбой. Он пришел слегка подвыпивший с дня рождения друга. И понеслось. Я даже не знала, что умею так орать и так виртуозно ругаться матом. Я его избила. Он, конечно, пытался дать сдачи — поставил пару синяков. Но вы же знаете этих «любящих» мужчин? Для них ударить женщину — все равно что совершить самоубийство. Орали и дрались мы всю ночь. Я — как фурия, он — несчастный и пьяный. Я не дала ему уснуть, а утром, с похмелья, весь в синяках и ссадинах, он поплелся на работу. А я, пока он геройствовал в офисе, собрала самые необходимые вещи, документы, ребенка и сбежала к маме в другой город. Я понимала: если не сейчас — то никогда. На адреналине дела делаются быстро и смело. Подала на развод, телефон выключила, везде его заблокировала. И растворилась.
Когда мужчины говорят, что женщины после развода становятся меркантильными, они либо не знают своих жен, либо врут себе, либо просто дауны. Женщина после развода подает на алименты не из-за денег. Это бессознательное желание компенсировать потерянные годы, вернуть себе иллюзию счастья через акт жертвоприношения. И в этом ритуальном огне бывший муж — та самая, необходимая жертва. Мы даже не отдаем себе отчета в своих действиях. Это не желание набить карман — это желание унизить, растоптать и уничтожить его как личность. Чтобы он понял.
После моего побега началось: звонки, поиски, попытки достучаться через родственников. Но я уже приняла железобетонное решение, а в окружении родителей оно давалось легче. Он бы меня уломал, окажись я рядом. Мама с папой встали щитом между мной и «тираном». Однажды он приехал в мой город, стоял у подъезда с цветами, жалкий, опущенный, чуть не плакал. А мне… мне это доставляло удовольствие. Сладкое, пьянящее. Наконец-то эта рожа плачет и чувствует то же, что и я все эти годы! Чем больше он страдал, тем лучше я себя чувствовала. Будто возвращала себе саму себя по кусочкам.
И да, я препятствовала его общению с сыном. Ребенка впутывать в это не хотела, хотя сын был вылитый отец. Порой я ловила себя на мысли, что готова придушить и его — таким сильным было сходство. Но потом отпускало. Я пыталась сделать все, чтобы сын не был похож на отца, потому что это уничтожило бы меня окончательно. Так, незаметно, развод с мужем превратился в войну с ветряными мельницами, где я была и Дон Кихотом, и мельницей одновременно.
Я разрушила его жизнь до основания. Вставляла палки в колеса при встречах с сыном, бросала трубку, обдавала его таким ледяным презрением, что он скулил от боли прямо в телефонную трубку. Он потерял работу, влез в долги, а потом… пропал. Я не стала его искать. Главное — алименты приходили вовремя. Копейки, но для меня это был акт победы. Вы бы видели его глаза, полные непонимания, и его вечный вопрос: «За что?» А я и сама не знала. Ну, ЗА ВСЕ. Так я думала тогда.
Сейчас прошло уже четыре года с того момента, как я подала на развод. Все улеглось. Я успокоилась. Но, смотря на ту, прошлую себя, мне становится дико стыдно. Я осознала, что мстила за свою несостоятельность и трусость человеку, который, по большому счету, ничего плохого мне не сделал. У меня даже начало прорастать некое чувство благодарности к нему за нашего сына. И, как это не звучало бы иррационально, наверное, даже любовь. Ту самую, которая так и не родилась у меня вовремя.
Мне стыдно.
Мне стыдно. Да. Но я научилась это чувство вовремя давить, как назойливого комара. Даже в храм стала заходить, со священниками общаться, просить прощения у всех, кого обидела. У Бога, у свечного ящика, у икон… Каюсь, мол, каюсь. Только толку от этого — чуть. Душа, как проклятый подвал, сырой и промозглый, сколько ни проветривай.
И вот, после трех лет полного молчания (год после развода он, конечно, пытался меня вернуть, но безуспешно), он позвонил. Голос спокойный, взрослый. Попросил встретиться с сыном. Мы поговорили мирно, без истерик. Алименты-то он платил исправно, и я думала, что во мне все окончательно успокоилось, перебродило и превратилось в здоровый осадок здравомыслия. Он рассказал, что у него теперь новая семья и новая работа. Мы договорились, что он приедет на выходные.
И он приехал.
Но приехал не так, как я ожидала. Не на потрепанной иномарке, а на новенькой «Тойоте», блестящей, как его лоснящаяся рожа в дорогих солнцезащитных очках. Одет с иголочки, подтянут, от него так и веет деньгами и самодовольством. А в машине… в машине сидела девчонка. Лет двадцати, не больше. Красивая, молодая, с глупыми бантиками в волосах. Я сперва подумала — глюк. Ан нет, не глюк. Самая что ни на есть реальность.
И вот он выходит из машины, и на его лице — та самая, ненавистная мне до остервенения, улыбка до ушей. Счастливая. Беззаботная. И всё. Вся моя просветленная, отмоленная, каявшаяся сущность испарилась за секунду. Все исповеди, все причастия, все душеспасительные беседы с батюшками — к чертям собачьим. Словно их и не было. Глаза налились кровью, а в груди проснулся и радостно заурчал тот самый старый добрый бес. ОПЯТЬ ОН СЧАСТЛИВ! А я? Я одна. С ребенком, с постаревшей на пять лет за эти четыре года лицом, с ипотекой, которую еле тяну, и с ощущением, что лучшие годы прошли мимо, пока я тут каялась и пыталась быть хорошей.
Снова, стиснув зубы до хруста, я сдержала себя в ежовых рукавицах. Отдала сына на пару часов, натянуто улыбнулась и закрылась в ванной. И там… там началось. Не плач, а какое-то животное рычание сквозь дикую боль. Я билась головой о кафель, тихо, чтобы никто не услышал. Откуда во мне столько яда? Почему я, умом все понимая, душой не могу принять его право на счастье? Что со мной не так? Я думаю, мне еще предстоит это с ужасом узнать. А пока… пока надо как-то держать себя в руках, пока отец общается со своим сыном. И не ломать второй раз жизнь человеку, который, по сути, совсем неплохой. Просто счастливый. А это, как выясняется, самое страшное его преступление.
Об авторе
