Сначала я просто пел в душе. Вода била по голове, как дешёвое шампанское в новогоднюю ночь, и я орал так, будто участвовал в кастинге на самого хриплого волка района. Казалось — всё, жизнь встала на рельсы, поезд поехал, и впереди больше нет тупиковых станций. Жена на кухне жарила хлеб, дочь рисовала что-то на подоконнике, и в нос лезла сирень с балкона, словно кто-то специально вылил в квартиру флакон «№5» от природы.
Я стоял в полотенце, слушал эти тихие бытовые звуки и впервые за долгие годы не чувствовал ни страха, ни тревоги. Ни того глухого ужаса под рёбрами, который обычно шёл со мной в комплекте, как бесплатный нож к пачке колбасы.
Я решил: всё. Я больше не алень. Я бывший. Я пережил, срослось, пронесло. Да, меня рвали, как билетик на трамвай, я ночами рычал в подушку, думал уйти, исчезнуть, но остался. Остался ради семьи. Ради дочери. Ради иллюзии, что сильный мужчина — это тот, кто терпит до последнего.
И, знаешь, оно сработало. Жена вдруг стала мягкой, как свежий хлеб, послушной, как кошка, и заботливой, как рекламная мама из телевизора. Слушала меня, улыбалась, не спорила. Секс — такой, что я иногда проверял календарь: неужели это не медовый месяц? Она оставила работу, кивнула, когда я сказал: «Будь матерью. Будь женой». И я повёл семью вперёд, будто генерал, которому дали шанс исправить прошлое поражение.
Месяц. Два.
Я летал.
А потом началось. Телефон. Эти ночные «новости». Эта привычка гасить экран, как только я прохожу мимо. Переписки, исчезающие в никуда.
А потом её сестра — та самая, с которой хоть в разведку, хоть в дурдом, — ляпнула невзначай: «Ты в курсе, что Лена снова с Марком общается?»
Марк.
Имя, которое резануло, как ржавое лезвие. «Просто друг». Тот самый «друг», с которым когда-то начался мой ад.
Я не кричал. Я ждал. Взял ночью её телефон, раскрыл чат. Вроде прилично. Но глаза видят больше, чем буквы. Смайлы, намёки, «ты умеешь поднять настроение». Его: «Скоро увидимся?» Её: «Может быть».
«Может быть»?
В тот миг я понял, что мой камбек — это не победа. Это дешёвая пьеса, где меня назначили клоуном.
Я сидел на кухне, тряс руками, курил, хотя год как завязал. Ждал, что она сама поймёт. Придёт, признается. Не пришла.
Я начал следить. Охотник в собственном доме. Ночами — её голос в ванной, тихий, нежный, какой давно не доставался мне. Я стоял у двери, как привидение, и не мог дышать.
Потом попробовал поговорить. Спокойно. Без истерик. Сказал: «Ты ведь обещала». Она закатила глаза, как в дешёвом сериале, заорала: «Ты не доверяешь! Я что, не имею права на друзей?!» Крики, слёзы, истерика. И я понял — всё. Матч окончен. Победителя нет.
В этот момент в комнату зашла дочь. Смотрела большими глазами и спросила:
— Папа, ты снова уезжаешь?
Я улыбнулся. Нет, солнце. Я не уезжаю. Я остаюсь. Только не потому, что хочу. А потому что теперь мне некуда.
С тех пор я снова пою в душе. Только песни другие. Глухие, пустые. Чтобы заглушить, как она шепчет кому-то другому за дверью. Чтобы не слышать собственные мысли.
Я хожу на работу, вожу дочь в садик, вечером ем борщ, который она ставит на стол. Мы вместе смотрим сериалы, я обнимаю её, когда она прижимается. И всё это время знаю: это не любовь. Это спектакль. А я — актёр без текста, которому досталась роль мебели.
Сначала я просто пел в душе.
Теперь я пою, чтобы не сойти с ума.
Об авторе
