Я в юные годы, помню, очень любила поболтать с подружками за жизнь. Нет, вы не поняли. Это была не просто любовь. Это было сродни религиозному культу, посвященному обсуждению всего и вся — от глубинных смыслов любви до цвета лака на ногтях у Машки, которой мы обе завидовали (тихо, без фанатизма, но завидовали, да).
Вот вы когда-нибудь видели человека, способного одновременно варить макароны, слушать лекцию по биохимии, листать журнал с модными туфлями и плотно обсуждать, подходит ли Аньке её новый «сильно загадочный» кавалер, который, судя по описанию, был либо рок-звездой инкогнито, либо просто электриком с высоким уровнем самоуверенности?
Так вот, я — видела.
Мои разговоры с подружками — это был отдельный жанр. В нём переплетались слезы, смех, драматические паузы, крики «ой, да ну его!» и даже моменты, когда кто-то начинал гуглить «что значит, если парень пишет «ок» без смайлика». Часами. Днями. Без сна. Без перерыва на рекламу. Мы были на связи как два оператора ГЛОНАСС, следящие за орбитой собственной молодости.
И вот, однажды, случилось событие, которое стало легендой, передающейся теперь в моей семье из уст в уста — как страшилка, как комедия положений, как метафора всей моей жизни.
Я собиралась на свидание. Не просто свидание, а первое — то самое, в котором, как нам всем в юности кажется, решается судьба всего человечества, или хотя бы ближайших семестров.
Парень был ничего. Не бог весть что — не Бандерас, конечно, но и не Петя с третьего курса, который однажды пришёл на лекцию в носках с пальцами. Он был… ну, как сказать… симпатичный, высокий, немного сутулый, зато вежливый и читал Селинджера (да, я проверяла, цитировал в переписке, правда — всегда одну и ту же фразу, но я решила считать это харизмой).
Пока я собиралась, мне позвонила однокурсница — Оля. Надо сказать, звонок Оли — это как запуск боевой тревоги на подводной лодке. Отвечаешь — и всё, забудь про суши, про лайнер, про маршрут. Теперь ты в зоне турбулентности.
— Аллоооо, — протянула она змеёй, как будто сразу за ухом, — ну чё, он написал? Ты уже собираешься? Рассказывай всё! Откуда платье? Какой план? Ты думаешь, он нормальный? А если он из этих, ну, которые потом перестают отвечать? И что, правда в кафе? Или «в кафе»? А глаза ты как накрашивать будешь — с дымкой или как на экзамен по уголовному праву?
Я, значит, крашусь. Параллельно. Оля в ушах — я перед зеркалом. Зеркало в шоке. Я в восторге. Диалог кипит:
— Я, говорю, решила тени серо-коричневые. Знаешь, такие, как у Джиджи на Met Gala. Помнишь, мы смотрели?
— Джиджи? А, та, у которой плечи как у моего бати в 90-х? Да, да. Ну так что, ты серьёзно? Прямо свидание-свидание?
— Ну да. Я, знаешь, с ним говорила — он вроде умный. Глаза, правда, косые немного, но это даже мило.
— Косые глаза — это или гены, или карма. Главное, чтобы не психопат. Ты читала тест в «Космополитене», где если он любит красное вино, то он альфа-самец?
— Читала. Но он пьёт пиво.
— Значит, бета. Или даже гамма. Но вдруг раскроется?
И вот так. Беседа продолжалась. Правый глаз — шедевр. Проработан как ювелирка: тени, тушь, подводка, всё по канонам Мэрилин Монро. Идеальный изгиб стрелки. Я бы за этот глаз «Оскар» дала, если б «Оскар» вручали за макияж, сделанный под душевный спич.
А левый глаз… А левый глаз… Ну, как сказать. Он был. Просто был. В смысле — глаз как орган присутствовал. А вот макияжа на нём не было вовсе. Я как-то… ну, увлеклась. Забыла. Оля же там как раз начала говорить, что её Миша, оказывается, в ТикТоке выложил сторис с какой-то Таней. И пошло-поехало: кто такая Таня, сколько ей лет, что она себе позволяет, и почему у неё такие зубы ровные.
Я, разумеется, это всё слушала, возмущалась, краснела от справедливого гнева. А время шло. Парень ждал. Я вылетела пулей.
Встреча прошла… как бы это сказать… странно.
Он смотрел. Много. Пристально. Сначала — на лицо. Потом — как будто в него. Потом — как будто за него. Потом — опять на лицо, но уже чуть осторожнее, как будто проверяя, не глючит ли его. И не выключусь ли я, если на меня подуть.
Я сначала подумала: «О, сражён. Он влюбился! Вот что делает хороший макияж!»
Но потом началась лёгкая тревожность. Он что-то как-то… косится. Причем не туда, куда хотелось бы. Я повернула голову — он как будто испугался. Похлопал глазами. Я — в шоке.
— Ты чего? — спросила я.
Он промолчал. Пожевал губу. Ответил:
— Я думал… может, так и задумано было.
Тут меня осенило.
Как будто бог макияжа хлопнул меня палеткой по лбу.
Я полезла в зеркало телефона. И увидела…
Апокалипсис.
Один глаз — готов к «Оскару». Второй — готов к утреннику в детсаду. Уровень дисбаланса — как между небоскрёбом и собачьей будкой. Я выглядела как арт-объект, или как недоделанная иллюстрация к статье «10 признаков, что у тебя нет подруг, способных остановить тебя вовремя».
Я рассмеялась. Просто начала ржать как потерпевшая. Он смущённо хихикнул.
— Что правду не сказал-то? — спрашиваю.
— Ну… я подумал, может, это тренд такой? Типа… феминизм, самовыражение, арт-хаус.
Тут уж мы оба смеялись.
Свидание, кстати, было хорошим. Не романтичным, но душевным. Он оказался нормальным. Правда, потом уехал на стажировку в Казань, женился там на преподавательнице по йоге и завёл бородатую собаку. Но это уже детали.
А я… Я до сих пор, когда крашусь, вспоминаю тот день. И всегда крашу глаза в тишине. Только иногда могу включить музыку. И уж точно — не беру трубку, если звонит Оля.
Хотя недавно она опять позвонила. Сказала:
— Помнишь, как ты на свидание пошла с одним глазом накрашенным?
— Помню, — сказала я.
— Так вот. У меня вчера был зум с начальником. Я была в халате. Сверху. Снизу — пижама с зайцами. Камера упала. Он всё видел. Я теперь «девочка-зая».
Мы обе посмеялись.
Болтать мы всё так же любим. За жизнь. Без фильтров. Без сценария. Иногда — с одним глазом.
Но зато искренне.
И в этом, кажется, весь секрет.
Об авторе
