Три года назад мы с мужем решили стать спасателями. Не такими, что с вертолётов на тросах летают — хотя потом оказалось, что верёвки нам всё равно понадобятся. А такими, что усыновляют, опекают, спасают детские души от бездны сиротства.
Ну, вы понимаете. Мы — семья. Мама, папа, два сыночка — 10,5 и 6,5 лет. У всех белые зубы, животы после Нового года не такие уж и белые, но душевная идиллия на все 146%.
Мы прошли ШПР — школу приёмных родителей, где рассказывали, что адаптация — это как аллергия: чешется, но пройдёт. Что дети из детдомов — это не «ужасы из фильмов», а маленькие люди с тяжёлой судьбой. Да мы и не брали «диких» — сестрички, 7 и 8 лет, симпатичные, милые, два года в хорошей приёмной семье, практически породистые! С чистыми анкетами, без диагнозов. Красота!
Романтика. Ангельские кудряшки. Фото на фоне пирамидок из конструктора. Я в нельзяграме подписываю: «Мы стали семьёй на шестерых. Добро побеждает!» Друзья лайкают, я вяжу всем одинаковые носки.
Спустя два месяца я хотела связать себе удавку.
Адаптация: первый уровень ада
Поначалу всё шло отлично, потому что у всех был шок. У нас — от красоты девчонок и от количества грязного белья. У них — от количества еды и от того, что в этой семье почему-то не дерутся. Я серьёзно: им было скучно.
Старшая — артистка. Говорит без запятых, поёт без остановки, на любой вопрос отвечает монологом из оперы «Золотая сирота». Пример:
— Как прошёл день?
— Я считаю, что общество неправильно устроено. Почему у Маши в первом классе два пенала, а у меня один?
Младшая — котёнок. Молчит, если не выдавить. Сидит, как будто ею кто-то забыл поиграть. Но если ты не так на неё посмотришь, включается Сирена Судного Дня. Плач, рев, голос из преисподней, при этом морщинка на лбу одна, а слёз — как в «Титанике».
Муж в первый раз от испуга начал мыть полы.
— Дорогая, мне кажется, наш пылесос — это единственное, что не орёт в этом доме.
Братья по несчастью
А потом начало твориться нечто. Наш старший сын, флегматик с лицом Будды и душой овечки, начал воровать деньги у нас из карманов и… врать. Причём как-то вяло, будто и сам себе не верит.
— Это не я! Ты чего, мам?!
А Младшая приходит тихонечко:
— Мамочка, он меня бьёт… и деньги у папы взял… и сестру назвал жопой…
Я сначала офигела. Потом подумала — ну, совпадение. Потом она снова пришла. И снова. И снова. Как ФСБ, только без ордера.
Мы начали подозревать, что сын-то наш — вовсе не маленький уголовник. А Младшая — вовсе не котёнок, а нечто посложнее. С натренированной мимикой и талантом актрисы второго плана. Подозрения подтвердились, когда она сперла у мальчишек из комнаты деревянные заготовки и скормиииила собаке.
— Это не я! — сказала она, глядя на меня глазами Барби, попавшей в ТЮЗ.
А потом взяла гантель на полтора кило (где, блин, нашла?!) и шандарахнула младшего брата по лицу.
Итог — минус два жевательных зуба.
Няша. Котёночек.
Школа. Классическая постановка: «Девочка на жалобах»
Младшая пошла в первый класс. Опять. И там началось то, что можно описать как «мини-сериал с элементами триллера».
Учителя:
— Ваша дочка очень милая, но она…
— Что?
— Но она…
(Шепотом, в уголок рта):
— Врёт, ворует и жалуется на вас в медкабинете.
То животик болит — мама не кормит.
То ушко болит — мама крутит.
То голова — папа орёт.
То душа болит — брат пукнул в её сторону.
Мы — снова к психологу.
— Адаптация! — радостно объявляет он. — Конфликт за место под солнцем!
И, главное, безэмоционально. Ребёнок врёт, ворует, делает подлянки — а потом смотрит на тебя с лицом куклы. И улыбается, будто участвует в рекламной кампании «Мама, я в порядке».
Удочерение — потому что… лето прошло нормально
Всё лето было идеально. Потому что дети были на даче у бабушки, а мы — дома, наслаждались звуками тишины и звоном бокалов. Подумали: ну раз всё хорошо — удочерим. Ну, и удочерили.
Ошибочка вышла.
Осенью опять пошли жалобы, конфликты, фокусы и трюки. И главное — без повода. То ли мы забыли ей шапку положить, то ли она решила, что наша любовь — это маловато, а контроль над планетой ей ближе.
И тут начался сериал «Мама на скамье подсудимых»
Я отвожу её в школу, всё как обычно. Забираю — учительница:
— Был медосмотр. У неё синяк на бедре. Сказала, что вы её побили. Завтра — в поликлинику.
Я — в шоке. Полиция, экспертизы. Хирург говорит — синяк. Дерматолог говорит — «Я мать, мои дети тоже катаются, и без синяков!»
А потом нас с дочкой в сопровождении полиции отправляют на судмедэкспертизу.
Я в кабинете с врачом. Дочка говорит:
— Я сама ударилась.
Врач кивает. А потом — тихо в сторону:
— Это они тебя так научили говорить?
В этот момент у меня начинаются подёргивания века и философские мысли о побеге в Тувалу. Без детей. И без паспорта.
Поворот сюжета: я — злодейка!
На следующий день ко мне приезжает полиция.
— Вас вызывают в отдел. Жалоба. Побои.
— Какие побои?! — в панике кричу я.
— Синяк на бедре, — отвечает офицер с лицом человека, который видел всё. — У нас тут говорят, что вы избиваете ребёнка.
На дворе 2016-й. Я, приличная женщина, с варежками, с брошкой «Материнство — это счастье», и вдруг… уголовка.
Сидим в отделе. Ребёнок на стуле, улыбается. Как в мультфильме: «Это не я».
— Вас лишат опеки, если подтвердится, — говорит дежурная.
— А если не подтвердится? — спрашиваю я.
— Ну, значит, будет просто проверка.
Проверка была. Долгая. Месяц без сна. Семья — в коме. Я — в стрессе. Муж на грани инфаркта, старший сын в терапию ушёл, младший — зубы на полке. А две принцессы как ни в чём не бывало играют в «Дочки-матери» и спорят, кто из них «настоящая».
Конец?
Конечно, всё обошлось. Судмедэкспертиза показала: синяк — от удара на горке. Но осадочек остался. Примерно на всю жизнь.
Психологи поставили диагноз: комплекс сироты, страх потери, желание контроля, манипуляции, пассивная агрессия, потребность во внимании. И… (внимание!) отличная актёрская игра.
Мы с мужем долго не разговаривали. Не потому что ссорились, а потому что больше не было сил говорить. Только шепотом:
— Ты с ней ложишься?
— Нет, сегодня ты. Я вчера убегала в туалет плакать.
Но мы не сдались. Потому что… к финалу второго года стало легче. Либо у нас притупилось сознание, либо девочки поняли, что в этой семье, если хочешь быть любимой — надо хотя бы не лупить брата гантелей.
Эпилог
Прошло три года. Мы живы. Девочки с нами. Зубы вставлены. Воруют реже. Врут — по праздникам. Младшая не дерётся, но иногда шепчет брату: «Ты всё равно потом скажешь, что я». А потом улыбается и уходит в закат.
И знаете, что самое смешное?
На родительском собрании я услышала от учительницы:
— Какая у вас девочка… тихая… вежливая… скромная. Таких бы побольше!
Я рассмеялась. Громко. И даже, кажется, истерично.
Потому что дети — это цветы жизни.
А у нас в огороде — настоящие джунгли.
Но мы — садовники.
Со справками.
Об авторе
