Меня зовут Фигуша. Да, вы всё правильно прочитали — Фи-гу-ша. Не Феликс, не Барсик, не мистер Мяурр, как подобает уважающему себя коту. А Фигуша. Чтобы вы понимали, это как если бы вас, уважаемого мужчину лет тридцати с бородой и ипотекой, звали Пусичка. Причём в официальных документах.
Кто в этом виноват? Конечно же, мой хозяин — Семён Петрович, мужчина с причёской из детства (лысина и вечные короткие шорты), подозрительной любовью к доширакам и, видимо, врождённым чувством юмора уровня «анекдоты из одноклассников».
Когда он меня в восемь недель впервые увидел в коробке у метро, он сказал:
— О, глянь, кот с лицом как у тестя, только пушистее. Ну что, будешь Фигушей.
И вот с тех пор я живу под этим погонялом. За такое, как я считаю, ему и положена зарплата исключительно в дошираках, чтоб в аду его кормили только приправой от Доширака.
Как мы поехали на дачу, и всё пошло не по плану
Всё началось летом, когда хозяин решил, что «нам надо сменить обстановку». Это он так сказал, с важным видом, будто бы мы живём не в однокомнатной берлоге с балконом, а в пентхаусе на Манхэттене.
Он загрузил себя, меня и свою гору «Роллтона» в видавшую жизнь «Оку» цвета болота и объявил:
— Фигуша, едем на дачу! Там воздух! Там свобода! Там ты наконец узнаешь, что значит быть котом.
Я, честно говоря, надеялся, что он не про кастрацию. Но нет — всё оказалось еще хуже. На даче началась совсем другая жизнь. И не такая, где ты валяешься на солнце и медитируешь под щебет птиц. А такая, где ты вынужден вести себя как настоящий мужик-кот, потому что тебя окружают кошки. Да-да. Стаями. Стаи кошек. И все с запросами, как у кандидатки наук, работающей коучем по осознанному мышлению и сексуальной самореализации.
Где моя кошачья любовь? А вы кто такие?
Первой ко мне подошла Мурля — белая, пушистая, с глазами, в которых читалось: «Ты недостаточно хорош, чтобы лизать мои подушечки». Я, как воспитанный городской кот, наклонил голову, показал язык, втянул живот — ну, знаете, стандартная поза привлекательности. А она мне в ответ:
— Ты мышей ловить умеешь?
Что?! Простите? Я — кот диванный, родился между пледом и роутером. Мышей я только в мультиках видел, да и то в 720P.
— Ну, нет… — начал я, а она уже разворачивается.
— Тогда ты для меня не кот, а недоразумение с хвостом, — и ушла, шевеля бёдрами как актриса в рекламе лакомств «МяуМикс».
Потом была Пушка — черепаховая, дерзкая. Сказала, что для того, чтобы «с ней покуражиться» (её слова, не мои), нужно подарить ей что-то из тунца. Настоящего, не «Шебу». А потом пригласить в дом, где обязательно должно быть тепло, коврик с подогревом и доступ к тапкам хозяина.
— Ты тапки вообще когда-нибудь воровал? — спросила она строго.
— Я… я лежал на них, — прошептал я.
— Ты тряпка, Фигуша. — Она ушла. — Тряпка, не кот.
Я в шоке. Мой дед, царство ему мохнатое, рассказывал, как в его время всё было просто: хочешь кошку — залез в сарай, справил нужду, она окотилась, и ты в кусты. Никакой романтики, никаких обязательств. По-котовски. А сейчас? Пообхаживай, покорми, пригласи, накорми тунцом… Да ты в этих условиях вообще не кот, а романтический менеджер по обслуживанию усатых див.
Одинокий воин в мире кошачьего феминизма
Я был на грани. Стресс ел меня изнутри. Я начал подозревать, что это всё — заговор. Что это дача вовсе не дача, а реабилитационный центр для городских котов, потерявших инстинкты. На заборах будто кошки написали граффити: «Без мыши нет любви!», «Тунец — знак уважения!», «Погладил — женись!» И вот однажды, когда я уже всерьёз подумывал о добровольной стерилизации в знак протеста, она появилась.
И вот тут началось весёлое
Звали её Чуча. Соседская. Серебристо-серая, походка как у танцовщицы фламенко, взгляд — как будто знает, где у тебя зарыт наполнитель. Она не спрашивала, ловлю ли я мышей. Она просто села рядом, посмотрела в одну точку и сказала:
— Ненавижу, когда требуют тунца. Мне по душе вобла. Сушёная. Ты любишь воблу?
Сказать, что я влюбился — ничего не сказать. Я потерял лапы, язык, остатки гордости. Она смеялась не громко, но с таким мурчанием, что у меня вибрировали усы. А когда она залезла ко мне на подоконник и сказала: «Мне тут с тобой уютно, даже если ты не ловишь мышей — главное, чтоб тапки были тёплые», — я понял. Это судьба.
Конечно, я был готов на всё. Я даже поймал мышь! Ну… почти. Она была уже дохлая, я нашёл её под сараем. Но кто считает? Мы гуляли по участкам, гоняли пчёл, ели колбасу, которую я выносил из хозяйского холодильника под покровом ночи. А однажды она мне сказала:
— Фигуша, ты знаешь, я тебя выбрала не за способности. Ты просто не пытаешься мне нравиться. Ты просто… есть.
И тут я понял — не важно, как тебя зовут. Не важно, ел ли ты когда-нибудь тунца или ловил мышей. Главное — чтобы рядом была та, кто мурчит не потому, что ты что-то принёс, а потому что ты есть.
Теперь каждое утро я просыпаюсь рядом с Чучей. Мы валяемся на солнце, обсуждаем, сколько дебильных требований у остальных кошек, и ржём, как старики в бане. Хозяин всё ещё получает зарплату в дошираках (в шутку — но с намёком). А я больше не обижаюсь на имя. Потому что когда Чуча шепчет: «Фигуша, иди сюда, мой герой» — оно звучит как музыка.В от такой я теперь — кот с именем как обида, но с жизнью, как мечта.
Лето предательства, или Лох мохнатый и облезлый
С Чучей мы прожили вместе почти три недели. По кошачьим меркам — это как пятнадцать лет в браке. Мы успели сожрать стратегический запас сосисок Семёна Петровича, устроить попойку с кефиром из соседнего дома, завалить одного (ОДНОГО, понимаешь?!) живого мыша — и тот, судя по глазам, сам хотел, чтобы его поймали. Но это было наше. Моё и Чучино. Я был счастлив, как кот, у которого две миски: одна с едой, другая с любовью. Я думал, что она меня любит. Я думал, что она со мной из-за меня. Я думал. А она — думала по-другому.
Предвестники кошачьего апокалипсиса
Первым тревожным звоночком был вечер, когда я притащил ей из дома банку сардин в масле. Я сломал себе все когти, пока открывал её об кирпич, но это был жест любви. Я стоял перед ней в масле и крови, как герой фильма «Гладиатор», а она сказала:
— Ты, кстати, мог бы и тунца принести. Эти сардины с душком.
Я нервно хихикнул.
— Ну, не было тунца, хозяйка прижала холодильник… Ты же говорила, тебе всё равно, главное — с душой?
— Я говорила? — усмехнулась она, лениво вылизывая переднюю лапку.
— Мало ли, что я говорю, когда голодная.
У меня внутри что-то кольнуло, но я решил — ну, с кем не бывает? Голод — не тётка, а голодная кошка — вообще бедствие.
Провал миссии «романтика»
На следующей неделе она попросила принести ей курицу. Настоящую, варёную, с солью. Я выкрал бедро прямо со стола у хозяина. Семён Петрович три дня искал его и в итоге обвинил свою маму, которая приезжала на выходные. Я принёс курицу Чуче. Она посмотрела.Понюхала. Лизнула. Пнула лапой и сказала:
— Ты бы мог хотя бы подогреть. Ты мне, что, консерву какую-то притащил?
Я начал догадываться.
Разоблачение под хвостом
Развязка наступила, как и положено, неожиданно. Я вышел ранним утром на терраску, прихрамывая после ночного набега на мусорный бак, чтобы порадовать свою пушистую возлюбленную найденной ветчиной. И вот — вижу. Она сидит на лавке… с другим.
С ржавым жирным котом, известным под прозвищем Батя. У него на шее был ошейник, на котором написано: «Себе на уме». По району ходили слухи, что он шантажировал дачников — садился на капот машин, пока не принесут сардельку. Легенда.
А она ему мурчит. Улыбается. Кусочек копчёной курицы с него ест. Я подхожу. Смотрю. Думаю — может, я что-то не понимаю. Может, это её троюродный брат по материнской линии, с которым она просто обменивается калориями?
— Чуча, — тихо прошептал я. — Ты что делаешь?
Она повернулась, лениво выпрямилась, зевнула так, будто только что проснулась от запаха лосося, и сказала:
— Фигуша… ну ты чего? Мы ж с тобой просто тусили. Не воспринимай всё так… буквально.
— Но я… я тебе мышь принёс! Ты её не доела! — вскрикнул я.
— Ну да, она жестковатая была, как твои чувства.
Улыбнулась. Беззлобно. Почти нежно. Почти. Батя смотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Да, ты и правда повёлся…»
Я стоял. Пустой. Разочарованный. В масле. Со вкусом ветчины на губах. И тогда она добавила финальный мазок:
— Ты классный, Фигуша. Правда. Но ты такой… лох мохнатый и облезлый. Муррр. Не обижайся.
И ушла. Ушла, шевеля хвостом, в который я когда-то верил. Ушла под лапу жирного Батяни, который даже миску себе не моет. Ушла — и даже не оглянулась.
Мораль с привкусом пыли и сардины
Потом я лежал на крыше, смотрел в небо и думал. Я, Фигуша, кот с душой романтика, верил, что настоящая любовь приходит тихо, по ночам, и оставляет следы на подоконнике.
А оказалось — она приходит, сжирает твою еду, вылизывает твои миски, уходит с первым попавшимся жирным котом, у которого есть связи с садовником.
Но знаешь что? Я не жалею. Нет, серьёзно. Это был опыт. Опыт боли, разочарования и дорогого куриного бедра. Я стал мудрее. Жёстче. Более… колючим.
Теперь я снова один. Но свободен. И я уже приглядел себе соседскую рыжую, которая гуляет сама по себе и, по слухам, ловит мышей. У неё нет требований. Только взгляд, от которого у меня хвост становится как антенна у старого телевизора.
И да, теперь, если кто-то назовёт меня Фигушей, я гордо отвечаю:— Да, я Фигуша. Лох? Возможно. Мохнатый? Безусловно. Облезлый? Только в сентябре. Но я кот, который любил по-настоящему.
И это — уже кое-что.
Об авторе
