Женат я пятнадцать лет. И вроде бы это уже срок, за который можно вырастить детей, построить дом, посадить дерево и, если не быть совсем идиотом — вырастить в браке что-то похожее на любовь, доверие и хотя бы элементарное уважение. Но, как вы догадываетесь, я идиотом всё же немного был. Или даже не немного.
Начиналось всё, как у всех: бабочки в животе, потом дети, ипотека, спешка на работу, тёща по выходным, телевизор по вечерам. А потом — вино по праздникам, пиво по пятницам, и как-то незаметно пошли эти самые перекусы «по сто грамм, для настроения». Я не валялся в подворотне, но орал, когда она не так посмотрела, не так сказала, не с тем поздоровалась, и вообще — какого хрена она дышит рядом с таким идеальным, как я.
Ревность у меня была как у параноидального сторожевого гуся. Я ревновал её ко всем: к соседу, к коллегам, к случайному прохожему с глазами. Я бы, наверное, приревновал её и к манекену в торговом центре, если бы он был в мужском пальто.
С годами, как водится, она становилась тише. Не в смысле — слушалась. А в смысле — остыла. Там, где раньше были искры, теперь стало… как в холодильнике. Она начала курить. Причём по-настоящему — с затяжкой, с видом человека, которому на всё плевать.
Разговоров о курении у нас было как в программе «Пусть говорят» — громко, бессмысленно и безрезультатно. Она клялась бросить, я клялся верить, потом ловил её с сигаретой и в очередной раз чувствовал себя преданным, как будто она изменила мне с Мальборо.
Но в Новый год всё рухнуло. Я вышел покурить и вижу: стоит она, моя законная жена, с сигаретой. И что-то во мне переклинило. Слово за слово — и я ударил. Пощёчина. Да, мерзко. Да, стыдно. И если вы сейчас подумали: «Вот урод», — вы правы. Я сам это понял, только поздно.
Она напилась. И впервые за все годы нашего брака сказала: «Я тебя не люблю. Я с тобой развожусь».
Вот тут меня и накрыло. Потому что до этого момента я, как дурак, думал, что мы просто… ну, притираемся. 15 лет, знаете ли, не шутка. А оказалось — любовь у неё закончилась давно, просто она устала кричать об этом в пустоту. А потом устала вообще.
Я умолял её простить. Я говорил, что изменюсь, что люблю её. Она сказала, что ей надо подумать, побыть одной. Я уехал на вахту, как обычно. Полмесяца жили отдельно.
И вот странность — звонила каждый день. Сама. Спрашивала, как у меня дела, рассказывала, как дети. Казалось, что ещё не всё потеряно.
Я приехал домой с надеждой, как школьник с цветами на свидание. Мы сели, поговорили. Я сказал, что всё понял. Она — что не любит. Что в душе пустота. Что я ей безразличен. Но уйдёт она только ради детей. Чтобы «никто ничего не говорил».
Вот такой поворот. Сидишь перед ней, живой, дышишь, любишь — а ты для неё просто вопрос семейного PR. А не человек.
Я начал меняться. Реально. Не для галочки. Без водки. Без крика. Цветы. Конфеты. Забота. Улыбка, даже когда внутри ад. Секс есть — и, что самое абсурдное, бывает даже по два раза в день. Она говорит: «Мне это не нужно. Это тебе надо».
Целовать — нельзя. Она говорит: «Мне это неприятно». Но спать вместе можно. Есть вместе можно. Говорить — тоже. Только вот сердце её закрыто, как сейф, код от которого я просрал лет восемь назад.
Я стал лучше, правда. Но ощущаю себя актером в фильме, где жена — зритель без эмоций. Я играю как могу, а она не хлопает. Даже не уходит — просто сидит и смотрит в стену.
Я понимаю, что накосячил. Да, поздно спохватился. Да, был тираном, истериком, параноиком. Но люблю её. Не телом — сердцем. Не из удобства — по-настоящему. И не хочу, чтобы всё умерло.
А она говорит: «Посмотрим. Пустим на самотёк. Может, что-то изменится».
И вот я живу. Жду. Улыбаюсь. Надеваю тапки. Готовлю завтрак. И всё время думаю: можно ли воскресить чувства, которые ты сам же когда-то убил?
Я не знаю ответа. Но очень стараюсь. Потому что лучше быть клоуном, который любит, чем королём, который остался один.
Об авторе
