Мне было девятнадцать, я весил пятьдесят семь килограммов в мокрой одежде и верил, что абонемент в тренажерный зал — это пропуск в мир, где меня непременно изобьют. Не в переносном смысле, а самым прямым: ногами, по почкам, в раздевалке. Я насмотрелся фильмов про американские школы и почему-то экстраполировал их на отечественные качалки. Представлял себе помещение без окон, пропитанное запахом пота и агрессии, где бритоголовые люди с бицепсами размером с мою голову меряются членами при помощи гантелей, а таких, как я, используют в качестве утяжелителей.
Особый ужас вызывала раздевалка. Тесное помещение, где голые мужики с наколками во всю спину переодеваются, а ты стоишь, втянув живот, и пытаешься незаметно натянуть шорты, не привлекая внимания. Помню свой первый день: я забился в угол, как мышь, и переодевался со скоростью, которой позавидовал бы любой фокусник. Казалось, что сейчас ко мне подойдет кто-то с кулаками размером с кастрюлю и скажет: «Слышь, дрищ, ты не попутал». И что самое смешное — я даже не знал, что именно я должен был попутать, но был уверен, что обязательно попутал.
Прошло восемь лет. Я сменил пять залов в трех городах.
Ни одного конфликта с мужчиной.
Ни одного.
Более того, именно эти наколотые ребята, при виде которых я когда-то вжимался в шкафчик, оказались самыми адекватными и полезными людьми в зале. Они подходили и подсказывали технику. Они страховали, когда я, наконец, дорос до весов, на которых без страховки можно было и не встать. Они кивали при встрече — этот скупой мужской кивок, который заменяет три абзаца светской беседы: «Я тебя вижу, я тебя уважаю, ты здесь работаешь, продолжай».
Однажды я делал становую с кривой спиной, и мимо проходил человек, похожий на холодильник с глазами. Он остановился, поморщился, сказал: «Брат, поясницу береги, вот смотри» — и показал. Три минуты. Бесплатно. Без позерства, без «я круче тебя». Просто потому, что в нормальном мужском мире принято помогать, а не меряться у кого больше.
Я расслабился. Я поверил, что тренажерный зал — это безопасное пространство.
А потом я встретил их.
Первое, что нужно понять о женщинах в тренажерном зале: есть два абсолютно разных биологических вида, объединенных только хромосомным набором. Первый вид — спортсменки. Девушки, которые пришли работать. На них взгляд отдыхает в самом прямом смысле: они собраны, сосредоточены, они знают, зачем здесь, они не смотрят по сторонам и не оценивают аудиторию. Они делают подход, отдыхают минуту, делают следующий. С ними можно существовать в одном пространстве, не замечая друг друга, — это высшая форма взаимного уважения в зале.
Второй вид — те, из-за кого я, собственно, и пишу этот текст. Их процентов восемьдесят. Они приходят не заниматься. Они приходят продавать. Это древнейшая профессия, просто теперь у нее есть спортивная форма и абонемент в фитнес-клуб. Только товар упакован иначе: не прямой договор, а сложный многоступенчатый маркетинг, в котором ты вроде бы покупаешь абонемент на железо, а по факту становишься невольным зрителем бесконечного кастинга обтянутых жоп.
Они оккупируют пространство иначе чем мы. Мы, мужики, приходим в зал отдохнуть. Да, отдохнуть. Парадоксально, но физическая работа с железом — это отдых от людей, от разговоров, от социума и ОТ ЖЕНЩИН. Ты входишь в зал, ты вешаешь блины, ты делаешь подходы, ты смотришь в стену или в потолок, ты ни с кем не говоришь, ты перезагружаешься. Это медитация с гантелями. Это терапия штангой. Мы приходим сюда отдыхать от них — от баб, от их вечных требований, оценок, манипуляций. А они приходят сюда же, и покоя от них нет нигде.
Понаблюдайте за ними. Это театр, который работает по одним и тем же законам драматургии изо дня в день. Декорации — тренажеры, которые они занимают на сорок минут. Реквизит — гантелька в два килограмма, которую они поднимают с таким выражением лица будто в одиночку вытаскивают рояль из горящего здания. Костюмы — обтягивающие леггинсы, которые, я подозреваю, натягивают при помощи промышленного компрессора, и топы, представляющие собой скорее декларацию о намерениях, чем предмет одежды. Основное действие — бесконечная серия ритуальных приседаний перед зеркалом с таким проникновенным взглядом в собственное отражение, будто там, в зазеркалье, находится ответ на вопрос о смысле жизни.
Главное правило этого театра: зритель должен смотреть. Если зритель не смотрит — представление не состоялось, билеты не проданы, жизнь прожита зря. Поэтому начинается второй акт: привлечение внимания любой ценой.
И вот тут мы подходим к самому интересному. К конфликтам.
Я пришел в зал в пятницу вечером. Пятница — священное время. В пятницу вечером в зале почти никого, потому что нормальные люди отдыхают после рабочей недели, а такие, как я, приходят жать лежа в гордом одиночестве и думать о вечном. В пятницу вечером зал становится местом силы. Или должен становиться.
Подхожу к тренажеру для жима ногами. На нем сидит тетка лет сорока. Именно тетка — не девушка, не женщина, а тетка, в этом слове есть вся необходимая бытовая безысходность. Она не делает упражнение. Она сидит на тренажере, как в кресле бизнес-класса, и листает телефон. Я стою рядом, деликатно покашливаю. Ноль реакции. Она погружена в телефон с такой глубиной, с какой капитан Немо погружается в пучину океана.
— Извините, — говорю я максимально нейтральным голосом. — Вы занимаетесь?
Она поднимает на меня глаза с выражением человека, которого оторвали от чтения завещания внезапно умершего богатого родственника.
— Да, я занимаюсь, — говорит она и продолжает сидеть.
Я жду. Проходит минута. Она все так же сидит и листает. Это не отдых между подходами — отдых между подходами длится минуту-две. Это уже что-то другое. Это оккупация.
— Извините, — пытаюсь я снова, — можно я пока сделаю подход, пока вы отдыхаете?
И тут происходит то, что я потом прокручивал в голове как учебный материал по женской логике. Она не говорит «да» или «нет». Она не предлагает компромисс. Она поднимает голову и с упрямством носорога, который решил, что эта территория теперь его, выдает:
— Моя очередь! Я вас там ждала! Вот теперь и вы ждите!
«Я вас там ждала» — это гениальная формулировка. Где «там»? Там — это в прошлой жизни? В очереди на этот тренажер, которая существует только в ее голове? В альтернативной вселенной, где тренажеры выдают по талонам? И кого «всех»? Все человечество? Или конкретно мужчин, которые имеют наглость тоже хотеть заниматься?
Я пытаюсь объяснить прописную истину фитнес-этикета: пока ты отдыхаешь, другой человек может сделать подход. Это базовая аксиома, она не требует доказательств, она существует на уровне «вода мокрая» и «небо синее». Но не для нее. Для нее это — покушение на священное право собственности. Она сидит на этом тренажере, как дракон на золоте: мое, не отдам, я там ждала.
Ладно, думаю, не буду связываться. Отхожу к другому тренажеру. Угадайте, что там происходит? Правильно. Другая представительница того же биологического вида, та же картина: сидит, телефон, лицо «отойди, мужик, я тут главная». На этот раз даже моложе — лет тридцать, но с тем же самым выражением лица, которое я про себя называю «королева районного масштаба».
И тут во мне что-то щелкнуло. Я дрищ, да. Вернее, я был дрищом. Сейчас я уже более-менее обрастаю мясом, но главное — у меня за спиной восемь лет в пяти залах, и я знаю правила игры. А еще я знаю, что восемьдесят процентов присутствующих здесь женщин эти правила принципиально игнорируют, потому что правила придуманы для тех, кто работает, а они не работать пришли. Они пришли красоваться, и тренажер для них — это трон, а не инструмент.
Я перестал спорить. Я просто подошел, взялся за рукоятки, убрал ее телефон (она положила его прямо на сиденье, телефон стал частью тренажера, его органом), снял ее нагрузку и поставил свою. В полной тишине. Без единого слова.
И началось.
Сначала она не поняла, что произошло. Секунды три она смотрела на меня как на человека, который пришел к ней домой и начал переставлять мебель. Потом набрала воздух в легкие — и как начала. Крику было на весь зал. Нет, не на весь зал — на весь торговый центр. Она кричала, что я хам, что я быдло, что она будет жаловаться, что есть же какие-то нормы, какие-то правила, какая-то совесть у людей. Слова «камера» и «полиция» прозвучали несколько раз с такими интонациями, будто я не на тренажер покусился, а как минимум угнал ее автомобиль.
Я сделал подход. Три подхода. Все это время она стояла рядом и вещала. Не замолкала ни на секунду. Это был перформанс такой силы, что Оскар за лучшую женскую роль должен был автоматически уехать в этот зал, в этот вечер, к этому тренажеру. Она перебирала регистры: от возмущенного сопрано до трагического контральто, от угроз до апелляции к общечеловеческим ценностям. Она апеллировала ко всем, кто находился в радиусе слышимости, а поскольку слышно было на парковке, аудитория у нее собралась внушительная.
Подтянулся инструктор — молодой парень с лицом человека, который за свою недолгую карьеру в фитнесе видел уже столько, что мог бы писать докторскую по конфликтологии. Он пытался ей объяснить то же самое, что я — про отдых и подходы. Бесполезно. Она уже закусила удила. В голове у нее сложилась картина: вот она, жертва мужского произвола и хамства, вот он, наглый оккупант, вот бездействующая администрация. Этот нарратив был слишком сладок, чтобы от него отказаться в пользу какой-то скучной реальности с какими-то там правилами об очередности.
Я закончил. Вытер пот со лба. Вернул ее нагрузку — вот они, ее десять килограммов, стояли сиротливо в сторонке, пока я работал со своими ста восемьюдесятью. И сказал ровно одну фразу:
— Садитесь назад. Все свободно.
Думаете, она села? Как бы не так. Потому что в этот момент из-за соседнего тренажера появился персонаж, ради которого я, честно говоря, дописываю этот рассказ. Перец. Типичный такой перец — из породы тех, кому лишь бы подкинуть. Он наблюдал всю эту сцену, и в глазах у него горел огонь человека, который обожает хаос. Он подошел, нагло ухмыльнулся — именно ухмыльнулся, не улыбнулся, это важно для образа — и сказал:
— Нет, теперь я.
И запрыгнул на тренажер. На мой тренажер. На котором я только что отвоевал себе три подхода методом прямого конфликта. На который я имел полное право как человек, ждавший дольше всех. На котором еще секунду назад сидела тетка с телефоном и кричала о справедливости.
И тут начался второй акт. Кипение говна, как я это называю про себя. С новой силой, с удвоенной энергией. Тетка, которая только что обвиняла меня в хамстве и нарушении всех мыслимых и немыслимых прав человека, увидела, что какой-то другой мужик делает ровно то же самое, но в десять раз наглее — и переключилась на него. Она кричала теперь на перца. Перец, в свою очередь, с той же ухмылкой делал вид что ничего не слышит. Инструктор стоял с лицом человека, который мысленно составляет заявление на увольнение. Зал гудел, как растревоженный улей.
Знаете, что я сделал? Ничего. Пожал плечами и пошел на заминку. Я сделал растяжку. Выпил воды. Собрал сумку. Прошло двадцать минут. Я вышел из зала, и последнее, что я слышал — ее голос. Она все еще орала. Двадцать минут. К этому моменту там, кажется, образовалась целая дискуссионная группа: тетка, перец, инструктор, еще какой-то сочувствующий из числа случайных свидетелей. Возможно, к ним подтянулась вторая тетка с первого тренажера. Я не стал уточнять.
Это был не единичный случай. Закономерность я вывел на третий год занятий: я ни разу не видел, чтобы мужики в зале конфликтовали между собой на пустом месте. Разборки? Да, бывают. Но они всегда про что-то конкретное: кто-то не убрал блины, кто-то занял скамью и ушел на полчаса. Это решается за десять секунд: «Брат, ты надолго?» — «Два подхода» — «Понял, я пока здесь постою». Все. Инцидент исчерпан. Цивилизация торжествует.
Но приходит женщина — не спортсменка, не та, на ком взгляд отдыхает, а та, что пришла самоутверждаться — и все. Пространство вокруг нее искривляется. Воздух начинает звенеть. Возникает конфликт на ровном месте, из ничего, из молекулы, из ее представления о том, как должен быть устроен мир, и это представление неизменно включает ее в центре, а всех остальных — в качестве массовки.
Я подозреваю, что причина в следующем. Мужик в зале понимает базовую вещь: ты работаешь с железом, железо тяжелое, железо опасно, железо требует уважения и дисциплины. Эта дисциплина переносится на все взаимодействия. Это как на стройке: есть объективные законы физики, которые не оспоришь. Блины весят столько, сколько весят. Гравитация не обсуждается.
Вдумайтесь: за восемь лет, пять залов и сотни, если не тысячи, контактов с мужчинами в тренажерке — ноль конфликтов. А с женщинами — минимум два десятка случаев, описанного выше масштаба, и несколько помельче. Статистически значимая выборка, я считаю. При том что с мужчинами я контактирую в зале гораздо чаще — мы пересекаемся на снарядах, мы просим подстраховать, мы спрашиваем сколько осталось подходов. С женщинами контактов меньше, но процент конфликтности выше в разы. Это не может быть совпадением.
Ирония в том, что я пришел в зал за покоем. Мы все туда приходим за покоем — от работы, от быта, от бесконечного шума внешнего мира. Мы приходим туда отдохнуть от баб. А они приходят туда же и не дают отдохнуть. Замкнутый круг. Адский, если честно. Единственное место, где мужчина может побыть мужчиной без необходимости кому-то что-то доказывать, — и туда добрались они со своими леггинсами, телефонами и представлениями о собственной исключительности.
И главное — я ведь даже не против присутствия женщин в зале как такового. Занимайтесь. Пожалуйста. Тренируйтесь. Но если ты пришла в зал — работай. А если ты пришла продавать свою жопу подороже — ну организуй тогда хотя бы отдельный зал, отдельное время, отдельную секцию. Мужской час. Час тишины и подходов. Час, когда никто не кричит «я вас там ждала» и не блокирует тренажер на сорок минут ради двух подходов и сорока минут нельзяграма.
Впрочем, о чем это я. Такого не будет никогда. Потому что если нет зрителя — зачем тогда весь этот театр? Ради кого краситься перед зеркалом в зале, ради кого натягивать леггинсы, ради кого смотреть по сторонам с видом «я здесь главная»? Ради себя? Нет. Себя они не любят. Они любят то, как они отражаются в мужском взгляде. И если этот взгляд убрать — зал для них теряет смысл. Превращается в то, чем он должен быть: в место тяжелой, монотонной, скучной работы над собой. А это не их жанр.
Так что я продолжаю ходить в зал. По пятницам особенно. И когда вижу очередную такую — я больше не спорю. Я просто занимаюсь. И если надо — подвигаю. Потому что за восемь лет я усвоил главный урок всех тренажерных залов мира: качки не кусаются. А вот с другими надо держать ухо востро.
Особенно если у них в руках двухкилограммовая гантеля и ощущение собственной неповторимости.
Об авторе
