Мое утро обычно начинается не с кофе, а с попытки убедить мироздание, что я — тихий пруд, поверхность которого не в силах всколыхнуть даже падение метеорита. Я сижу на коврике для йоги, вдыхаю аромат сандала и повторяю аффирмацию про внутреннюю гармонию. «Я — свет. Я — любовь. Я — неиссякаемый источник спокойствия». В соседней комнате просыпается мой личный метеорит по имени Игорь.
Игорь — человек уникального дарования. Если бы за умение превращать благостную тишину в полигон для испытания нервной системы давали Нобелевскую премию, он бы уже давно почивал на лаврах в Стокгольме. Его шаркающие шаги по коридору — это прелюдия к первому акту нашей ежедневной трагикомедии.
— О, великий магистр самопознания восстал! — раздается его бодрый голос. — Наша эгоистка номер один опять молится на свой пупок, а муж, между прочим, умирает от жажды.
Я не открываю глаз. Я — пруд. Глубокий, неподвижный пруд.
— Игорь, на кухне есть чайник. Он электрический, техника дошла до того, что нажимать нужно всего одну кнопку, — отвечаю я максимально бархатным голосом, в котором, по моей задумке, должен слышаться звон церковных колоколов, а не скрежет зубов.
— Вот видишь! — восклицает он, заглядывая в комнату. — Я же говорю: эгоистка. Трудно любимому мужчине кипяточка плеснуть? Всё о душе заботишься, а о насущном — никакой памяти. Чистый нарциссизм в обертке из лосин.
Он подходит ближе, и я чувствую, как его рука по-свойски хлопает меня по плечу.
— И вообще, мать, ты что-то в бедрах раздалась. Жирненькая стала, как домашний пирожок. Тебе этот коврик скоро мал будет. Будешь как шар на нем кататься.
Мироздание внутри меня дает первую трещину. Я глубоко вдыхаю, вспоминая главу из книги по глубинной психологии о «теневых сторонах личности». Игорь — это зеркало. Он просто подсвечивает мои триггеры. Я должна быть ему благодарна за этот бесплатный тренинг личностного роста.
— Спасибо за заботу о моем здоровье, дорогой, — говорю я, вставая. — Я ценю твое внимание к моим формам.
— Да ладно тебе, сучка, не дуйся, — он щиплет меня за бок, и это «ласковое» прозвище вонзается в мой слух, как ржавый гвоздь. — Ты же знаешь, я любя. Просто слово такое меткое, никак из головы не выходит. Ты когда обижаешься, точь-в-точь как та злая овчарка у соседа.
Он смеется своим раскатистым, искренним смехом человека, который абсолютно уверен, что только что выдал шедевр остроумия. Я иду на кухню, стараясь не чеканить шаг, как конвойный офицер.
Моя жизнь — это бесконечный процесс «гармонизации». Я читаю Лакана, Юнга и смотрю вебинары по семейной терапии. Я знаю, что его поведение — это, скорее всего, защитный механизм, попытка установить близость через нарушение границ, такая своеобразная форма эмоционального каннибализма. Но терия разбивается о практику, когда в разгар моей попытки помыть посуду и параллельно прослушать лекцию о «внутреннем ребенке», этот самый «ребенок» ростом под метр девяносто подкрадывается сзади.
Стоит мне погрузить руки в пену, как я чувствую резкое движение в районе пояса. Мои домашние штаны стремительно сползают вниз под действием гравитации и мужской силы.
— Опа! Проверка вентиляции! — радостно вопит Игорь.
Я стою с намыленной тарелкой в руках, в полуспущенных штанах, глядя в окно на соседскую кошку. В этот момент во мне умирает Ганди и рождается нечто среднее между Медеей и бензопилой.
— Игорь, — мой голос звучит неестественно тихо. — Подними. Штаны. Сейчас. Желательно вместе с моим уважением к тебе, которое только что окончательно провалилось в ад.
— Ой-ой-ой, началось! — он картинно всплескивает руками. — Где твое хваленое спокойствие? Где дзен, крошка? Ты такая смешная, когда злишься. Прямо маленькая фурия.
Он не унимается. Для него это игра. Он берет с подоконника грязную тряпку, которой я полчаса назад протирала пыль, и, задорно подмигнув, швыряет её мне прямо в лицо. Тряпка влажно шлепается о мою щеку, оставляя запах старой воды и пыли.
— Прямое попадание! Очко в пользу Гриффиндора! — ликует мой спутник жизни.
Я медленно снимаю тряпку с лица. В голове пульсирует цитата из книги по семейной психологии: «Помните, ваш партнер — это ваш союзник, а не враг». Мой «союзник» в это время пытается попасть своим вчерашним носком в корзину для белья, используя мою голову как промежуточную цель. Носок, пропитанный ароматами долгого рабочего дня, мягко приземляется мне на плечо.
— Слушай, — я поворачиваюсь к нему, стараясь сохранять остатки человеческого достоинства. — Давай поговорим. Мне неприятно. Мне правда обидно, когда ты называешь меня сучкой или швыряешь в меня вещи. Это не шутки, Игорь. Это агрессия, замаскированная под игру. Я прошу тебя, не делай так больше. Мне больно.
Игорь замирает. На его лице на секунду промелькивает тень понимания, но она тут же замещается броней издевательского недоумения.
— Боже мой, — он закатывает глаза так сильно, что я пугаюсь за его зрительные нервы. — Опять эта психологическая муть. «Мне больно», «мои границы нарушены»… Ты слышишь себя? Мы просто дурачимся! У тебя что, чувство юмора атрофировалось вместе с лишними калориями? Ты стала просто невыносимой. Вечно обиженная на весь мир, губы поджала, глазами сверкаешь. Живешь в своем выдуманном мире правил, где нельзя даже носком кинуть в любимую женщину.
— В любимую женщину не кидают грязные тряпки, Игорь! — мой голос срывается на крик. Вся эта «гармония», выстраиваемая месяцами, рассыпается как карточный домик в эпицентре торнадо. — Я работаю, я содержу этот дом в чистоте, я готовлю тебе ужины, отдаю лучший кусок, а в ответ получаю «жирненькую сучку» и штаны на полу! Ты понимаешь, что это просто свинство?
— Вот! — он торжествующе тычет в меня пальцем, как будто поймал редкое насекомое. — Вот она, истинная натура! Злая как собака! Я же говорил. Только задень — и сразу пена изо рта. А еще про психологию что-то там вякала. Сама себя не видишь со стороны. Эгоистка. Тебе только твои чувства важны, а то, что я просто хотел обстановку разрядить, тебя не колышет. Ты просто энергетический вампир, который питается моими попытками быть веселым.
Он разворачивается и уходит в другую комнату, громко хлопнув дверью. Я остаюсь на кухне, окруженная немытой посудой, с запахом пыльной тряпки на коже. Тишина, которая воцаряется в доме, больше не кажется мне целительной. Это тишина после взрыва.
Я сажусь на стул и начинаю анализировать. Мой мозг, привыкший к структурам и схемам, лихорадочно ищет выход. Может быть, я действительно слишком серьезная? Может быть, в здоровых отношениях люди действительно швыряют друг в друга носками и называют друг друга сучками? Но почему тогда внутри меня всё кричит от несправедливости?
Вспоминаю концепцию эмоционального вампиризма. Есть люди, которым жизненно необходимо вывести другого из равновесия, чтобы почувствовать себя живыми. Когда я спокойна и свечусь своим «дзеном», Игорь ощущает нехватку энергии. Он бросает в меня слова-крючки, совершает мелкие диверсии со штанами, пока я не взорвусь. И в этот момент, когда я кричу, теряю лицо, становлюсь той самой «злой собакой», он получает свой заряд. Он разрядил обстановку? Нет, он зарядил свой аккумулятор от моей электростанции.
Через полчаса он выходит из комнаты. На нем маска невинно пострадавшего праведника.
— Ну что, отошла, истеричка? — спрашивает он тоном миротворца, который только что подписал договор с террористами. — Ладно, я не злопамятный. Пойдем фильм смотреть, только чур без твоих психологических разборов. Просто расслабься, если конечно твое раздутое эго тебе это позволит.
Я смотрю на него и вижу не мужа, а какое-то странное создание из другого измерения. Мы говорим на разных языках, прикрываясь одними и теми же словами. Моё «больно» для него — «глупо». Его «шутка» для меня — «унижение».
Вечером я снова ложусь на коврик.
«Я — свет. Я — любовь».
Но где-то внутри, в самой глубине моего глубокого и неподвижного пруда, начинает просыпаться крокодил. Настоящий такой, зубастый крокодил, который очень хочет узнать, как долго Игорь будет считать «приколом», если его любимые игровые приставки окажутся в контейнере с биоотходами, или если я начну называть его «маленьким вялым эгоистом» в присутствии его коллег.
Конечно, я этого не сделаю. Я ведь леди, я увлекаюсь психологией и стремлюсь к гармонии. Я просто закрою глаза, сделаю глубокий вдох и в очередной раз попытаюсь понять, как так вышло, что человек, обещавший любить и оберегать, нашел свой идеал близости в швырянии носков в лицо той, которую называет своей половинкой.
Иногда мне кажется, что наш брак — это не союз двух сердец, а затянувшийся эксперимент, где один — лаборант с грязной тряпкой, а другой — крыса, пытающаяся сохранить достоинство, пока её бьют током «ради смеха». И самое печальное во всей этой глубокомысленной картине бытия то, что лаборант искренне считает: крыса просто не умеет ценить качественное шоу.
Я открываю глаза. На стене висит календарь, где я отмечаю дни без ссор. Сегодняшний день перечеркнут жирным крестом. Завтра я куплю новую книгу. Что-нибудь про радикальное прощение или про то, как распознать в мужчине пятилетнего дебила до того, как он наденет тебе на голову кастрюлю с борщом, называя это «короной для моей принцессы».
А пока — я просто пруд. Очень, очень злой пруд, в котором вот-вот всплывет всё то, что Игорь так старательно туда набросал своей «любящей» рукой. И когда это случится, я подозреваю, он снова скажет, что я просто «вечно обиженная», абсолютно не замечая, что он сам всё это время старательно копал канал для этого самого потока.
Мастерство издевательства, замаскированного под нежность — это, пожалуй, самый изысканный вид домашнего террора. В нем нет синяков, которые можно предъявить полиции, в нем есть только медленное разложение души под аккомпанемент идиотского смеха. И в этом идиотизме я — главная героиня, которая слишком хорошо выучила роль всепрощающей святой, забыв, что у святых обычно есть ореол, а не грязный носок на плече.
— Эй, сучка, ты там не уснула? — голос Игоря из гостиной звучит почти ласково. — Принеси семечек, не будь эгоисткой, мне тут лень вставать.
Я встаю. Иду на кухню. Беру семечки. Глубоко внутри меня крокодил медленно открывает один глаз и начинает составлять план по изучению совершенно другого раздела психологии. Раздела, посвященного границам, за которыми заканчивается терпение и начинается право на самооборону от чужого дурнопахнущего «веселья».
Сегодня я принесу ему семечки. Но завтра… завтра я, пожалуй, забуду, как включается чайник. И посмотрим, кто в этом доме первым почует настоящий дискомфорт, когда «шутка» внезапно станет реальностью его собственного одиночества в этой уютной камере, которую мы по ошибке называем домом.
Об авторе
