Знаете, есть такая народная мудрость про беду, которая якобы не приходит одна. Так вот, это чистая правда. Беда вообще существо коллективное, предпочитает ходить толпой.
Мне сорок семь. Была жена – красавица, хозяйка что надо, любящая, как мне казалось (спойлер: не очень). Дочка семи лет. Мать моя родная. С отцом история короткая: в семнадцать его не стало. Инсульт. К тому моменту родители уже были в разводе, так что общались мы с ним урывками, по праздникам, когда совесть его грызла или когда мать настаивала на алиментах особенно убедительно. Я тогда был типичным подростком – думал исключительно о себе, о девочках, о том, что взрослая жизнь – это когда можешь есть чипсы на завтрак. Смерть отца меня… ну, не то чтобы не тронула. Просто я ничего не почувствовал. Совсем. Стоял у гроба и думал, что со мной что-то не так, что нормальные люди должны плакать, а я просто смотрел на этого чужого человека и не понимал, почему все вокруг рыдают.
Зато бабка по отцовской линии после его смерти вдруг обнаружила во мне смысл жизни. Видимо, решила, что внук – неплохая замена погибшему сыну, как запасной игрок в футболе. Деда своего я не знал – он тоже рано ушел, видимо, в нашей семье мужики долго не задерживались, словно жизнь для них была чем-то вроде транзитной зоны в аэропорту. Бабка баловала меня больше, чем мать и вторая бабка вместе взятые. Конфеты, деньги на кино, снисходительные взгляды на мои двойки по геометрии.
Через пять лет после отца ушла и она. Завещала мне свою двухкомнатную квартиру в Москве, почти в центре. Я тогда жил с матерью в Наро-Фоминске, в такой же двушке, где окна выходили на панельный дом-близнец, а из развлечений была только маршрутка до станции. В двадцать два года я неожиданно для себя стал москвичом. Мать отказалась переезжать – сказала, что в Москве слишком много людей и слишком мало воздуха, благословила меня на столичную жизнь и осталась со своей матерью в Наро-Фоминске.
Дальше – классика жанра. К двадцати пяти годам дела мои пошли в гору. Работал в IT, оказалось, что у меня талант к этому делу. К бабкиной двушке добавилась дача, три машины (одна для понтов, две для практичности), и трехкомнатная квартира, в которой мы с будущей женой и поселились.
Познакомил нас мой коллега. История банальная: корпоратив, его сестра случайно зашла забрать брата, наши взгляды встретились над салатом «Цезарь», и понеслось. Она была хороша собой – не модельная внешность, но что-то в ней было такое, что заставляло оборачиваться. Умная, начитанная, с чувством юмора. Год ухаживаний, предложение на смотровой площадке Воробьевых гор (да, я тот еще романтик), свадьба.
Жили, как говорится, душа в душу. Я так думал. Она всегда советовалась, спрашивала мое мнение, даже когда речь шла о покупке новых штор. Никогда не запрещала мне встречаться с друзьями, не устраивала сцен ревности, голос не повышала. С моей матерью дружила – настолько, что иногда я шутил, что они сговорились против меня. Идеальная жена. Золото, а не женщина.
Семья у нее была зажиточная. Отец руководил какой-то крупной логистической компанией. Деньги у них водились – недвижимость по всей Москве, часть сдавали, часть просто стояла пустая. Теща была приятной дамой, постоянно пытавшейся накормить меня. Тесть держался с достоинством, иногда давал советы по бизнесу, которые действительно работали.
Родилась дочка. Я думал, что знаю, что такое счастье, но когда впервые увидел это крошечное существо, которое кричало так, будто ему в роддоме уже предъявили счет за услуги, понял, что все предыдущие годы просто репетировал. Вот оно, настоящее. Маленькие пальчики, которые хватались за мой палец. Запах макушки. Первая улыбка, первое слово, первые шаги.
Жизнь была хороша. Стабильна. Предсказуема. Скучна, если честно, но я считал это благом. Драма – для театра, думал я. В жизни пусть будет покой.
А потом три года года назад в мою дверь постучали. Вернее, не постучали – выбили ногой. Рак не особенно церемонится с формальностями.
До того вечера я чувствовал себя вполне нормально. Ну, да, побаливал иногда живот. Проходило. Тошнило иногда. Вздутие случалось. У кого не бывает? Последнюю диспансеризацию проходил за год до того вечера – ничего не нашли, врач похлопал по плечу и сказал, что у меня здоровье как у космонавта. Я успокоился и перестал обращать внимание на эти мелкие неудобства. Организм же не машина, имеет право покапризничать.
А потом после ужина с женой меня начало рвать. Не просто рвать – выворачивать наизнанку. С кровью. Я думал, что сейчас выблюю все внутренности. Жена вызвала скорую, и началась моя одиссея по больницам, кабинетам, обследованиям и прочим прелестям современной медицины.
Рак желудка. Третья стадия.
Я до сих пор не понимаю – как? За год вырос до третьей стадии? Разве он не годами развивается? Я спрашивал врачей, они разводили руками, как гаишники, объясняющие, почему у них нет радара, но штраф выписать нужно. «Всякое бывает», – говорили они. Медицинский термин такой, видимо.
Начался сбор средств. Продал одну из квартир. Все три машины. Сбережения ушли как вода в песок – быстро и бесследно. Лечение рака – это как содержать прожорливую любовницу, только вместо удовольствия получаешь тошноту от химиотерапии и экзистенциальный ужас.
Бабкину квартиру продавать не стал. Не знаю почему. Может, память. Может, хотелось оставить хоть что-то. Якорь в реальности. Доказательство, что я существовал.
Жена тоже собирала деньги по родне. Но – о чудо! – именно сейчас у ее отца все средства оказались в обороте. Свободных денег нет. Удивительное совпадение, правда? Человек, у которого недвижимости жопой жуй, вдруг оказался без гроша. Наверное, вложился в криптовалюту. Или в NFT с обезьянками.
Опухоль под химиотерапией застыла. Даже слегка уменьшилась, как надежда на лучшее. Но я чувствовал – это конец. Пора приводить дела в порядок, прощаться, раздавать ценные указания.
Имущества у меня оставалась только бабкина двушка. Решил завещать ее матери. Она не отходила от меня в больнице. Приезжала каждый день, приносила еду (которую я не мог есть, но это неважно – важен был жест), сидела рядом, держала за руку, читала вслух книги. Жена последние полгода находила все более изобретательные причины, чтобы не приходить. То работа, то голова болит, то пробки, то ребенка не с кем оставить.
Она стала холодной. Будто между нами выросла ледяная стена. А отказ тестя от помощи окончательно поселил сомнения.
Я хотел, чтобы квартира досталась дочке. Чтобы мать потом завещала ее внучке. И точка. Я был уверен в матери больше, чем в себе самом. Я попросил мать проследить – если жена с дочкой будут жить в квартире и в ее жизни появится новый мужчина, выселить их. И не прогадал.
Когда жена узнала, что я завещал квартиру матери, устроила истерику прямо в палате. Такую, что врачам пришлось вколоть ей успокоительное. Я лежал, подключенный к капельнице, смотрел в потолок и думал: вот она, настоящая любовь. Кричит потому, что квартиру не получила.
На следующий день примчался тесть. Отчитывал меня, как нашкодившего первоклассника. «Мы для тебя все сделали, а ты нам такую подлянку! Это же твоя дочь!» Я даже не пытался объяснять. Понял, что бесполезно. Перед ними лежал умирающий человек под лекарствами, но это их не смущало.
Началась осада. Приезжала теща, бабки жены, дальние родственники, о существовании которых я узнал впервые. Все по очереди штурмовали мою палату, пока лечащий врач не дал распоряжение охране никого не пускать, кроме моей матери. Начались звонки. Врач отобрал у меня и телефон.
Через месяц жена подала на развод.
Развели нас быстро. Моего согласия даже не спросили – видимо, решили, что умирающий человек недееспособен по определению. За полгода я остался один с матерью и раком желудка.
Пока шла эта возня, я при помощи врача – мировой мужик, должен я ему бутылку хорошего коньяка, если выживу – быстро переоформил квартиру на мать. Решил не ждать смерти. Интуиция подсказывала, что нужно поторопиться. И опять угадал.
Жена, подавая на развод, инициировала раздел имущества. Но была оповещена, что имущества у меня нет. Совсем. Только дыра в желудке и три рубля на счету в банке. Судья закрыл глаза на то, что квартира была переоформлена практически перед разводом. То ли ангелы там наверху есть, то ли мне крупно повезло перед смертью. Впервые за долгое время.
Но тут произошла незадача – я никак не умирал.
Опухоль застыла. Даже уменьшилась под химиотерапией. Врачи переглянулись и решили оперировать. «Шансы пятьдесят на пятьдесят, – сказали они. – Можете умереть на столе». Я подписал бумаги и подумал: а какая разница?
Как вы понимаете, раз читаете это, я не умер. Пока еще дышу.
С тех пор прошел год. Каждый месяц хожу на осмотр. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, рецидива нет. Желудок заживает. У меня даже румянец появился на щеках – правда, врачи говорят, что это от лекарств, но мне приятно думать, что это жизнь возвращается.
Рядом со мной только мать. Дочь не позвонила ни разу после развода. Даже когда я лежал в больнице – ни звонка, ни сообщения. Ей семь лет, конечно, сама она не позвонит, но ведь можно было дать ей трубку? Хотя бы раз? Но нет.
Вот так я лишился самого дорогого человечка, которого считал самым дорогим на свете.
Пришел к выводу: нужно начинать отношения с женщиной с несчастий. Сразу. На первом свидании не в ресторан, а в больницу. Или на похороны. Посмотреть, как она себя поведет в экстремальных условиях. У меня с женой за все время брака не было ни одной серьезной встряски. Все шло гладко. А потом – бац! – и оказалось, что гладко было, пока была возможность кататься на моем горбу, как на водных лыжах.
Я не злюсь. Даже не обижаюсь особенно. Просто смотрю на все это как на социальный эксперимент, который провели надо мной без моего ведома. «Давайте проверим, – сказал кто-то наверху, – что будет, если у этого человека отнять все по очереди: здоровье, деньги, семью. Интересно же!»
Интересно, да.
Мать говорит, что мне повезло. Что я узнал правду. Что лучше поздно, чем никогда. Она права, конечно. Но я бы предпочел остаться в неведении и прожить остаток жизни в счастливом заблуждении, что меня любят.
Сейчас я живу в той самой бабкиной квартире. Мать и бабка переехали ко мне – говорит, что за мной нужно присматривать, а то я способен забыть принять лекарства или поесть вовремя. Она готовит мне диетическую еду для моего изуродованного желудка, и я жую эту безвкусную массу, представляя, что это стейк средней прожарки. А моя бабушка по кругу рассказывает мне, как она ребенком пережила голод во время Великой Отечественной.
По вечерам сидим, смотрим телевизор. Мать вяжет, я читаю, бабка храпит. Иногда разговариваем. Иногда молчим. Это тихое, спокойное существование. Без потрясений.
Знаете, чего я боюсь больше всего? Что рак вернется. Не потому, что я боюсь умереть – я с этим уже смирился. А потому, что не хочу снова проходить через химиотерапию, операции, больницы. Это был ад. Причем ад не огненный, а какой-то административный, бюрократический, со своими кругами, очередями и талончиками.
Недавно встретил на улице свою бывшую. Случайно, на Тверской. Она шла с каким-то мужчиной, они держались за руки, смеялись. Дочка бежала впереди с мороженым. Она меня не узнала – я сильно изменился, похудел килограммов на двадцать, волосы после химиотерапии отросли совсем другие, седые и клочками.
Я стоял и смотрел. Дочка выросла, изменилась. Уже не та малышка, которую я помнил. Через год человек может измениться до неузнаваемости, оказывается. Особенно ребенок.
Я хотел подойти. Окликнуть. Но не стал. Зачем? Она счастлива. У нее новая жизнь, новый папа, все хорошо. Зачем бередить прошлое? Я постоял еще немного, потом развернулся и пошел в другую сторону.
Мать спросила, почему я такой задумчивый вечером. Я сказал, что просто устал. Она погладила меня по голове, как в детстве, и сказала: «Все будет хорошо». И я поверил. Потому что если в сорок семь лет нельзя верить маме, то кому тогда верить?
Врач на последнем осмотре сказал, что я молодец, что я борец, что у меня сильный организм. Я кивнул и подумал: да нет у меня никакого выбора, кроме как бороться. Альтернатива – лечь и сдаться, а это скучно.
Об авторе
