Знаете, что меня всегда удивляло? Как люди любят врать. Особенно когда речь заходит о смерти. Или, точнее, о том, что там, за её порогом. Включаешь очередной ролик — и там тётя Зина с горящими глазами вещает про белый свет, про встречу с умершей бабушкой, про ангелов в золотых одеждах. Всё так красочно, так убедительно! Потом глянешь на название канала — «Православный путь» или «Свидетельства веры», и понимаешь: ага, актёры. Или, что ещё хуже, фанатики, которые так отчаянно хотят убедить себя и других в существовании рая, что готовы расписывать свои галлюцинации с подробностями голливудского блокбастера.

Меня всегда коробило от этих историй. Особенно когда рассказчик через каждое третье слово вставляет «слава Господу», «аминь», «Христос мне явился». Это не свидетельство — это рекламная кампания Церкви. Причём довольно топорная.

А я знаю, каково это — умереть. Ну, или почти умереть.

Мне было восемь лет.

Детство моё — это разрозненные кадры плёнки, которую кто-то небрежно нарезал и склеил обратно кое-как. Помню двор. Помню качели с облупившейся краской. Помню, как мы с пацанами строили штаб в заброшенном гараже. Но тот день — тот день я помню так, будто это было вчера. Каждую деталь. Каждый звук.

Мы играли в казаков-разбойников. Классика жанра: одна команда убегает и прячется, другая ищет. Мы были разбойниками, и нам срочно требовалось оторваться от погони. План был простой: пролезть под дырявым забором, который отделял наш двор от школы, и там уже раствориться в хаосе ржавой арматуры и кучах песка.

Я помню, как мы бежали. Пашка впереди, за ним Серёга, потом я. Сердце колотится, адреналин в крови — это же не просто игра, это война, понимаете? Мы нырнули под забор один за другим. Казаки где-то застряли, замешкались — наверное, кто-то споткнулся или ещё что. У нас было драгоценных секунд тридцать форы.

Пашка с Серёгой бегут уже метров через двадцать от меня, а я вдруг чувствую — шнурок развязался на левом кеде. Синие кеды, помню даже это. Я остановился буквально в метре от забора, присел на корточки, потянулся к шнурку и…

И выключили свет.

Знаете это ощущение, когда вырубают электричество? Вот ты сидишь, читаешь книгу, и вдруг — щёлк — темнота. Абсолютная, непроглядная. Вот так же. Только перед темнотой была секундная вспышка боли — такая острая, с искрами, будто в голову ударил электрический разряд. А потом — ничего.

Ни туннеля со светом в конце. Ни покойной пробабушки с распростёртыми объятиями. Ни панорамы всей жизни. Ни ангела, ни демона, ни Христа, ни Будды, ни летающего макаронного монстра. НИЧЕГО. Просто темнота и полное, абсолютное отсутствие чего бы то ни было. Даже мыслей не было. Даже осознания того, что ты есть.

Включили меня так же внезапно.

Я открыл глаза и увидел небо. Серое, затянутое облаками. Трава под спиной. Влажная, пахнет землёй. Голова гудит так, будто в неё залили расплавленный свинец. И голоса. Много голосов.

— Живой! Слава богу, живой!
— Дышит! Смотрите, дышит!
— Я же говорил, надо было сразу за взрослыми бежать!
— Мы бегали! Никого не было!

Надо мной столпились все. Мои друзья — Пашка, Серёга, Витька. И казаки тоже — вся их команда. Человек десять лиц, перепуганных до икоты. А я лежу и не понимаю: что произошло? Почему все смотрят на меня так, будто я воскрес?

Потом до меня стало доходить. Голова раскалывается. Задняя часть черепа пульсирует болью. Рука сама потянулась — и нащупала нечто тёплое и липкое. Кровь. И шишку. Шишку размером с кулак.

— Тебе кирпич в голову прилетел, — сообщил Витька, и в его голосе было что-то между ужасом и восхищением. — Прямо через забор кинули. Ты как упал — мы думали, всё, капец.

Оказалось, что один из казаков — Толик, мудак редкостный, надо сказать — в сердцах, что мы удрали, схватил кирпич, валявшийся у забора, и запулил его через забор. Наугад. Просто от злости. И это «наугад» угодило мне точно в затылок.

Сорок минут. Сорок гребаных минут я пролежал без сознания. Пацаны побежали искать взрослых, но это было лето, жара, все кто мог — на дачах, остальные на работе. В итоге нашли кого-то только через полчаса. Тот посмотрел на меня, на кровь, испугался и… послал пацанов звонить в скорую из автомата. Пока те добежали, пока дозвонились, пока объяснили — я очнулся сам.

Скорую, кстати, так и не дождались. Пацаны меня истекающего кровью, с шишкой и едва стоящего на ногах повели домой. Мать увидела меня — и я думал, она упадёт в обморок. Потом был травмпункт, рентген, швы не понадобились, но сотрясение было — знатное.

А я всё думал: вот оно что, значит, смерть. Выключатель. Щёлк — и темнота. Щёлк — и ты вернулся. Никакого продолжения. Никакого «света в конце туннеля». Ничего, блядь, нет.

Помню, через пару месяцев по телевизору показывали какую-то передачу — как раз про людей, переживших клиническую смерть. И там очередная тётка заливала про то, как видела умершего мужа, как он ей махал рукой и говорил: «Рано тебе ещё, возвращайся». Я тогда фыркнул и подумал: «Вранье всё это. Просто мозг глючит перед отключкой».

Прошли годы. Я вырос, выучился, стал тем, кем стал. Скептиком. Рационалистом. Человеком, который верит в то, что можно измерить, взвесить, проверить. А всякие рассказы про ангелов и загробную жизнь считал утешительной ложью для тех, кто боится посмотреть в лицо простой истине: после смерти нет ничего. Вообще ничего.

И жил я с этим убеждением до 30-ти лет.

Не буду углубляться в детали — это отдельная история, длинная и местами пугающая. Скажу коротко: за пятнадцать лет со мной произошло столько необъяснимого дерьма, что мой железобетонный материализм начал трещать по швам. Сны. Ощущение чьего-то присутствия. Непонятные видения, какие-то странные события в жизни и совпадения. Как в фильме «Коматозники», ей-Богу.

Списать всё это на стресс? Попробовал. Не вышло. На психические расстройства? Обследовался дважды — всё чисто. Галлюцинации? Нет, тоже мимо.

К тридцати я капитулировал перед очевидным: в мире есть что-то, что не укладывается в рамки науки. Что-то. Я не стал верующим — нет, до этого далеко. Но агностиком — да. «Не знаю» звучало честнее, чем категорическое «этого не может быть».

И всё же, когда речь заходила о клинической смерти и околосмертном опыте, я оставался при своём. Мой опыт — темнота и выключатель — казался мне куда более достоверным, чем все эти красочные истории про рай и ад.

Я разговаривал с людьми, которые побывали в коме. Настоящие люди, не из телевизора. Коллега по работе — две недели в коме после ДТП. Сосед — кома после инсульта. Знакомая медсестра, которая сама чуть не отбросила коньки от анафилактического шока. И знаете, что они рассказывали?

То же самое, что пережил я. Темнота. Отключка. Ничего. Сознание выключается — и включается, если повезёт. Вот и всё. Никаких встреч с покойными родственниками. Никаких божественных откровений.

— Это как сон без сновидений, — сказал коллега. — Вырубился вечером, очнулся утром — и между этими моментами пустота. Только у меня эта пустота длилась две недели.

И я думал: вот оно, настоящая правда. Простая, страшная и честная. Смерть — это не начало путешествия. Это конец. Финальный занавес.

Но потом я наткнулся на другие свидетельства. И, что важно, не от религиозных фанатиков, а от самых обычных людей. Атеистов. Скептиков. Учёных, чёрт побери.

Вот случай доктора Эбена Александера. Нейрохирург, практикующий врач с двадцатилетним стажем. Человек, который всю жизнь изучал мозг и был убеждён, что сознание — это продукт электрохимических реакций, не более. В 2008 году он заболел бактериальным менингитом. Редчайшая форма, поражающая кору головного мозга. Семь дней в коме. Шансы на выживание — меньше десяти процентов. Шансы на восстановление функций мозга, если выживет — практически нулевые.

Он выжил. И полностью восстановился. И рассказал то, что перевернуло всю его картину мира.

Александер описывал своё путешествие так: сначала темнота, из которой он медленно поднимался вверх. Потом — невероятной красоты пейзажи, яркие краски, которых не существует в реальности. Он видел облака — розовые и белые, такие плотные, что казалось, по ним можно ходить. Видел существо рядом с собой — молодую женщину на крыле бабочки. Она не говорила словами, но он понимал её послание: «Тебя любят. Ты ценен. Тебе нечего бояться».

И самое главное — он описывал встречу с неким Источником, с чем-то абсолютным и всеобъемлющим, что было больше любого бога из любой религии. Что-то невыразимое словами. Ну хотя бы не Христос.

Когда Александер очнулся, он был в шоке. Он — нейрохирург, материалист, учёный — пережил околосмертный опыт. Тот самый, о котором рассказывают чудаки и религиозные фанатики. Он пытался объяснить это галлюцинациями, выбросом DMT в мозгу, кислородным голоданием. Но не мог.

Потому что его неокортекс — та часть мозга, которая отвечает за сознание, восприятие, мышление — была полностью отключена. Бактерии съели её. На энцефалограмме была практически прямая линия. Согласно всему, что он знал о работе мозга, он не должен был ничего воспринимать. Вообще ничего. А он воспринимал. Более того — он помнил.

И это был не единственный случай.

Была Пэм Рейнолдс. Женщина, которой делали операцию на мозге в условиях контролируемой клинической смерти. Да, такое бывает — врачи намеренно останавливают сердце, охлаждают тело, чтобы получить доступ к аневризме в мозгу. Во время операции Пэм была мертва по всем медицинским показателям. Нулевая активность мозга. Нет сердцебиения. Кровь откачана из головы.

Когда она очнулась, рассказала хирургам детали операции. Описала инструменты, которые они использовали — специальную пилу, похожую на электрическую зубную щётку. Описала, о чём они говорили. Что играло на заднем фоне. И всё это — пока она была клинически мертва, с отключённым мозгом.

Хирурги охренели. Потому что она не могла этого знать. Физически не могла. Её глаза были заклеены. Уши заткнуты. Мозг отключён.

Но она знала.

Или вот профессор Альфред Айер. Британский философ, убеждённый атеист, который всю жизнь доказывал, что Бога нет, души нет, загробной жизни нет. В восемьдесят семь лет остановка сердца. Клиническая смерть.

Когда его реанимировали, он рассказал нечто, что шокировало его самого больше, чем кого-либо. Он видел красный свет, очень яркий и пульсирующий. Видел двух существ, которые пытались управлять этим светом. Чувствовал, что находится на границе чего-то огромного и важного.

После этого Айер, человек, который сделал карьеру на отрицании всего сверхъестественного, написал статью под названием «То, что я видел, когда был мёртв«. Он не стал верующим — нет. Но признал, что его опыт не укладывается в рамки материалистического мировоззрения.

Я читал эти истории, и что-то внутри меня шевелилось. Но скептик во мне не сдавался. Потому что на каждую такую историю приходилось десять других — таких, как моя. Темнота и ничего больше.

Почему одни видят рай, а другие — пустоту? Почему у одних опыт богатый и многослойный, а у других — просто выключатель?

Я не знаю. Честно, не знаю.

Может быть, дело в глубине клинической смерти. Может, мой детский мозг просто отключился на сорок минут, но не настолько глубоко, чтобы запустить какие-то особые посмертные процессы. Может, те люди, что видели «туннели» и «свет», были дальше — ближе к той черте, за которой возврата уже нет.

Или может быть, дело в химии. У кого-то мозг в агонии выбрасывает DMT — и человек видит галлюцинации невероятной яркости. У кого-то этого не происходит — и он видит только темноту.

А может, всё проще и страшнее. Может, там действительно что-то есть. Но не для всех. Или не всегда.

Я до сих пор не верю свидетельствам религиозных людей. Потому что они слишком часто видят именно то, во что верят. Православные видят Христа и Богородицу. Мусульмане — Аллаха. Буддисты — мандалы и просветление. Слишком удобно, понимаете? Слишком подогнано под культурный контекст.

Но когда убеждённый атеист, нейрохирург с двадцатилетним стажем, говорит, что видел что-то невыразимое — я прислушиваюсь. Когда философ, который всю жизнь отрицал загробную жизнь, под конец признаёт, что пережил нечто необъяснимое — я задумываюсь.

Мне 45. Я прошёл путь от убеждённого материалиста до осторожного агностика. И знаете, что самое пугающее? Меня даже не пугает, что после смерти ничего нет. Скорее пугает, а что если есть? А вот что именно мы не знаем. И не узнаем, пока не придёт наш черёд.

Каждый из нас в итоге нажмёт на этот выключатель. Вопрос лишь в том, включат ли нас обратно — и если нет, то что будет в той темноте. Или за ней.

Пока я живу. Стараюсь не врать — ни себе, ни другим. Не притворяюсь, что знаю ответы. И очень, очень осторожен с кирпичами.

Потому что в восемь лет мне дали второй шанс. И я не хочу проверять, дадут ли третий.

Об авторе