Мне тридцать девять, и я устал так, будто мне девяносто. Устал с такой фундаментальной, геологической усталостью, что, кажется, если я сейчас сяду, то уже не встану, а врасту в землю, как древний мегалит, и археологи будущего будут гадать, что за цивилизация воздвигла это каменное изваяние в мятом пиджаке и с вечной тенью от монитора под глазами.
Всему виной брак. Нет, не тот обыденный ад с привкусом вчерашней котлеты, а брак особый, экзотический, брак-сафари, брак-кругосветка. Мы с Наташей сошлись на почве обоюдной любви к путешествиям. Вернее, так это выглядело вначале. В туманной дали пятилетней давности я был просто офисным планктоном, чья жизнь мерцала между экселевскими таблицами и маршруткой №217. Отпуск был тем спасательным люком, который вышибало раз в год, и я вылетал на свободу, как пробка из шампанского. Тогда Европа казалась бесконечной шкатулкой с драгоценностями: пахнущее круассанами парижское утро, брусчатка Праги, подозрительно чистые для большого города, норвежские фьорды, от вида которых щемило где-то глубоко внутри, в районе души, если она, конечно, еще не атрофировалась от регулярных отчетов.
Потом появилась Она. Наташа. Из отдела маркетинга. На корпоративе она рассказывала не о скидках на лендинги, а о том, как чуть не украли её рюкзак в Барселоне, и как она гналась за воришкой, размахивая путеводителем по Гауди, как боевым топором викинга. В её глазах горел небесный огонь, который питался не кофе из автомата, а ветром с чужих морей. Я утонул. Не в Чёрном море, и даже не в Адриатическом, а в этом огне. Мы начали встречаться, и наше совместное ожидание отпуска превратилось в сладкую пытку, в игру «Кто первым найдёт дешёвый билет в Тайланд». Мы отжигали. Господи, как мы отжигали! Мы встречали рассветы на смотровых площадках, терялись в узких улочках незнакомых городов, целовались под дождём в Шотландии и смеялись до слёз над моей неспособностью отличить суши от сашими. Я любил её, а она, как мне тогда казалось, любила мир. И меня в нём.
Но постепенно что-то сместилось. География наших отношений стала напоминать не романтическую карту с сердечками, а стратегический план военной кампании. Её глаза загорались не при виде моего глупого лица после рабочего дня, а при звуке уведомления от авиакомпании о распродаже билетов. Наш общий словарь сузился до терминов: «лоукостер», «виза-ран», «коворкинг-отель», «рюкзак на кабинный размер». Она планировала. Она составляла графики, эксель-таблицы с достопримечательностями, ресторанами и «must-see» местами, как она любила выражаться, расписанными по минутам. Её энтузиазм был тотален, всепоглощающ и… дорог.
Сначала мы скидывались пополам. Потом я, как джентльмен, стал чаще платить за ужины. Потом за отели. Потом за перелёты. А потом наступил момент, когда я понял, что финансирую не наше общее хобби, а её личную, стремительно развивающуюся одержимость. Моя зарплата, когда-то казавшаяся вполне себе царской, теперь напоминала дырявое корыто в пустыне: сколько ни лей, всё уходит в песок. В песок пляжей Бали, в гранит набережных Санкт-Петербурга, в пыль дорог Исландии.
Каждый конец месяца начинался с её безмятежного, почти торжественного объявления: «О, кошельки пусты. Давай поживём на твою зарплату до получки». И мы жили. Я оплачивал коммуналку, продукты, кредит за машину, которая в основном ржавела у подъезда, пока мы летали. Она покупала что-то. Себе. Новый рюкзак, на этот раз «органайзер-friendly». Дорогую треккинговую обувь. Очередной power bank в виде панды. Куда девалась остальная часть её зарплаты – для меня было загадкой почище Бермудского треугольника. Спросить же было равносильно тому, чтобы сунуть палку в осиное гнездо под названием «Ты что, считаешь мои деньги?».
Но деньги – это только верхушка айсберга. Где-то глубоко под водой, в тёмной, ледяной толще, таилась настоящая проблема: мне осточертело. Осточертели аэропорты, где ты не человек, а юнит, багажная единица. Осточертели хостелы с их вечным запахом плесени и молодости. Осточертели must-see места, где нужно делать селфи с каменным выражением лица, потому что «так надо». Мой внутренний компас, всегда указывавший на «вон-туда-за-горизонт», сломался. Теперь его стрелка, дрожа, упрямо тыкалась в сторону моего дивана, тёплого, знакомого, пахнущего домом, а не хлоркой от кондиционера в номере.
Я стал мечтать о том, чтобы провести отпуск, не покидая пределов собственной квартиры. Лежать на этом самом диване, с чаем, и пялиться в потолок, отмечая, как по трещинке в штукатурке ползёт солнечный зайчик. Для меня это стало новой экзотикой. Вершиной гедонизма. А Наташа… Наташа цвела. От каждого нового маршрута она расцветала, как тропический цветок после дождя. Её аппетиты росли. Европа была пройдена и забыта, как детский сад. Теперь её манила Азия. Не туристическая, а «настоящая».
— В Бирму хочу, — заявила она за ужином, тыкая вилкой в свой салат, который казался ей сейчас пресным и безнадёжно провинциальным. — И на Борнео. Увидеть орангутангов в дикой природе!
Я вздрогнул, вспомнив наш последний вояж в Индию. Тот самый, где моя любовь к гастрономическим экспериментам наткнулась на какую-то зловредную бактерию, и три дня я провёл в экзистенциальном диалоге с фарфоровым божеством местного сортира, в то время как Наташа фотографировала Тадж-Махал, сочувственно похлопывая меня по плечу через дверь: «Держись, солнышко! Это же опыт!»
Я её люблю. Это самый нелепый и неопровержимый факт во всей этой истории. Люблю её энергию, её бесстрашие, тот самый огонь. Но то, что когда-то меня согревало, теперь меня тихо, методично сжигало. Она — яркое, шумное пламя костра. Я — потрескивающее полено, от которого уже почти ничего не осталось, кроме пепла и чувства глубокой, бесконечной усталости.
И вот я в нашем уютном гнёздышке, заваленном сувенирами со всего света, и понимаю, что мой личный ад — это не крики и скандалы. Мой ад — это тихий, панический ужас от необходимости произнести вслух простейшую фразу: «Дорогая, я устал. Я не хочу ни в какую Бирму. Я хочу на диван».
Потому что в ответ я увижу не гнев, а недоумение. Потом разочарование. Потом — холод. А там, за этим холодом, маячит страшная перспектива: её взгляд, ищущий в толпе аэропорта кого-то другого. Кого-то с горящими глазами, с новеньким рюкзаком и готовностью лететь хоть на край света. Мне найдут замену. О, да. На этом грёбаном глобусе полно таких же, как я когда-то, дураков, готовых утонуть в её огне.
И потому я молчу. Улыбаюсь, киваю, когда она показывает мне фотографии буддистских пагод, и тайком гуглю курсы выживания в джунглях, чувствуя себя последним трусом. Я люблю её. И потому обречён покупать билеты в один конец — в её счастливый, пестрый мир, из которого мне отчаянно хочется сойти на первой же станции под названием «Диван, чай, тишина». А обратного билета, увы, не предусмотрено.
Об авторе
