Меня зовут Максим, и мой рост — метр шестьдесят восемь с половиной. Эта «половина» — моя священная война с миром, крохотный бастион достоинства. Без неё я был бы просто метр шестьдесят восемь. А так — есть о чём поговорить.
Всю мою сознательную жизнь я существую в мире, спроектированном для людей, чьи макушки находятся примерно на уровне верхней полки супермаркета. Те, кто проектирует эту реальность, явно представляли себе потребителя как этакого улыбчивого гиганта, который без труда достаёт до банки с солёными огурцами, не прибегая к помощи стремянки или услуг посторонних. Моя жизнь — это бесконечная стратегия по преодолению вертикальных препятствий. Верхняя полка — враг. Антресоль — насмешка. Багажная полка в поезде — территория унижения, где я, взобравшись на нижнюю полку-лежанку, веду неравный бой с чемоданом, пока мимо проходит проводница с лицом, выражающим жалость к «мальчику».
Но ладно бы быт. Быт — это мелочи. Настоящая опера начинается в социальной жизни. На работе меня зовут «наш гений». Это звучит комплиментарно ровно до тех пор, пока не видишь, как это произносится. Губы растягиваются в улыбке, взгляд опускается сверху вниз, а на голову иногда, блядь, положат руку.
Я — официальный мозг нашего отдела аналитики в «Вектор-Консалт». Я спасал контракты, находил ошибки в миллионных отчётах и предсказал тот кризис, из-за которого наш директор, Игорь Петрович, поседел за одну ночь. Игорь Петрович — метр девяносто пять. Он похож на ожившую греческую колонну, и когда он говорит на совещаниях, все слушают. Даже когда он несёт откровенную пургу про «синергию вертикалей» и «горизонтальное мышление». Его слушают, запрокинув головы, как прихожане в соборе. Его кивок значимее моих двадцатистраничных расчётов. Однажды он, похлопав меня по плечу (по самому его верху, куда дотянулся), изрёк: «Максимка, ты у нас молодец, землю роешь!» Я не копал землю. Я строил финансовую модель. Но с его высоты, видимо, разницы не было.
Мой коллега, Стёпа, — метр восемьдесят. Умственный багаж Стёпы можно уместить в коробку из-под пиццы, и ещё останется место для салфеток. Но когда Стёпа входит в комнату, дверной косяк дрожит. Когда он говорит: «Нужно больше креатива», все кивают. Когда он опоздал на час на встречу с клиентом, пробормотав что-то про пробки, его простили — «ну, мужчина, дел много». Когда это же говорю или делаю я, звучит это как-то… несолидно. Как будто чиж запищал или суслик засуетился. Мои аргументы должны быть вдесятеро железобетоннее, чтобы просто пробить звуковой барьер всеобщего предубеждения.
История моей любовной жизни — это комедия в жанре «поиск взгляда». Я познакомился с Катей в интернете. Я пригласил её в кафе. Она опоздала и пришла, когда я уже сидел. Мы час общались о квантовой физике и поэзии Бродского. Был потрясающий контакт, встречные искры, общий смех над абсурдом корпоративного сленга. Было потрясающе. Я уже мысленно выбирал ресторан для второй встречи. Потом мы встали. Она оказалась на полголовы выше на своих каблуках-шпильках. Её глаза, которые секунду назад горели интересом, теперь смотрели куда-то мне на макушку, а в уголках губ появилась та самая, едва уловимая складка — смесь лёгкого удивления и разочарования, будто она обнаружила, что блестящий собеседник — это голограмма. «Было приятно, Максим», — сказала она, уже отступая, её взгляд скользнул куда-то в сторону, где стояла группа высоких парней. Вечер закончился. Физика и Бродский проиграли биологическому императиву, сформулированному моими же подругами.
Мои подруги (не девушки, а именно подруги-девушки) честны в своей жестокости. Лиза, например, заявила за бокалом вина: «Макс, ты идеальный друг. Умный, смешной, понимающий. Но чтобы представить тебя своим мужчиной… Мне надо запрокидывать голову, понимаешь? Искушение, томный взгляд снизу вверх — это ж романтика! Это ж чувствовать себя маленькой, защищённой! А с тобой я как с одноклассником. Мы на одном уровне. Буквально.» Она сказала это с такой искренней грустью, сожалея, видимо, о законах мироздания, что я даже не обиделся. Просто понял, что я — эмоционально взрослый, но физически недоразвитый одноклассник для всей прекрасной половины человечества. Однажды я спросил у одиннадцати таких «одноклассниц»: что важнее? Одиннадцать пар глаз задумчиво поднялись к потолку, а потом опустились на меня. Ответ был единогласным.
Пикаперские форумы, эти заповедники социальной алхимии, уверяют, что главное — уверенность, внутренняя сталь, «фрейминг». Иди и возьми, говори они, невербалка решает всё. Я, вооружившись теорией, попробовал. Подошёл в баре к девушке, излучая всю свою, сука, неубиваемую уверенность, прямой спиной и взглядом хищника. Она обернулась, её взгляд проделал стандартный путь: глаза — нос — подбородок — галстук — пустота. Он даже не успел дойти до моих начищенных ботинок. «Извини, я жду парня,» — сказала она, отвернувшись к своему телефону, будто отгоняла назойливую мошку. Её «парень», когда появился, был похож на молодой дуб, в широченных плечах. Они ушли, и я видел, как её рука естественно легла ему на спину, а голову она слегка склонила к его плечу. Я остался допивать свой томатный сок, чувствуя себя не отвергнутым мужчиной, а сбоем в матрице, назойливым гномом, вылезшим не из той сказки.
Особое наслаждение — лифты. В лифте все равны. Вернее, все приблизительно равны. Наши социальные роли, статусы и IQ сжимаются в этой железной коробке до чистого физического присутствия. Я стою между Стёпой и Игорем Петровичем. Стёпа утыкается носом в вентиляционную решётку наверху. Игорь Петрович, дабы не упереться макушкой в потолок, слегка сутулится. Я стою прямо, дышу полной грудью. Здесь я — царь. Здесь мой мир. Наши взгляды встречаются в зеркале на уровне моих глаз. Их взгляды сверху — это уже не снисхождение, а вынужденное равенство. Двери открываются — и волшебство кончается. Они выпрямляются, снова вырастают в колонны, а я… я возвращаюсь в свою привычную экосистему, на уровень дверных ручек и столешниц.
Но был один случай. Один прекрасный, солнечный случай. К нам приехал японский партнер, мистер Танака. Человек, чей рост был примерно на уровне моей брови. Когда он вошёл в переговорку, все инстинктивно наклонились, приготовившись говорить громче и медленнее. Но заговорил мистер Танака. Тихим, ровным голосом. И через пять минут весь зал, включая Игоря Петровича, сидел, затаив дыхание. Он не доминировал физически. Он доминировал тишиной, точностью, неоспоримой компетенцией. После встречи Игорь Петрович, привычно похлопывая всех по плечу или по лопатке, подошёл к мистеру Танаке… и просто поклонился. Вежливо, уважительно. Не нагибался. А склонил голову.
В тот вечер я купил себе дорогой виски. Не для того, чтобы напиться от обиды. А для ритуала. Я сидел у себя на кухне, достал ту самую банку с солёными огурцами с верхней полки (пришлось встать на табурет, чёрт побери) и поставил её перед собой. И поднял тост. Не за рост. Не за сантиметры. А за мистера Танаку. За того, кто доказал, что авторитет можно построить не по вертикали, а по горизонтали. Глубиной, а не высотой. И за ту единственную девушку-стажера из отдела кадров, которая как-то раз, передавая мне документы, не положила их сверху на стол, а встала рядом и протянула в руки, посмотрев мне прямо в глаза. На одном уровне. Это было всего секунда. Но в этой секунде был целый мир, в котором мой метр шестьдесят восемь с половиной не имели ни малейшего значения.
А завтра снова планерка. Игорь Петрович будет говорить о «вертикали роста». Стёпа будет важно кивать. А я буду сидеть и знать, что самая важная вертикаль — это та, что внутри. И её, в отличие от верхней полки, никто у меня не отнимет. Разве что сам сдамся. А я не сдамся. Потому что моя половина сантиметра — это уже начало победы.
Об авторе
