Металлический скрежет станков, напоминающий предсмертные хрипы механического динозавра, смешивался с визгливыми голосами, образующими своеобразный какофонический хор. Я стоял у конвейера, заполняя огромные цистерны молочным содержимым, и мечтал заорать во всю глотку свой любимый скрим, тот самый, что рождается где-то между пищеводом и позвоночником. Но нельзя – опять начнётся этот шабаш. Опять эти бесконечные причитания, жалобы начальству, косые взгляды и попытки «вразумить непутёвого», словно я не мужчина, а капризный ребёнок, размазавший варенье по обоям.
Меня зовут Андрей, и я – единственный представитель мужского пола на этом проклятом молочном производстве. История моего попадания в эстрогеновый ад началась задолго до того, как я впервые переступил порог этого заведения, пахнущего стерилизацией и женскими обидами.
Всё началось с моего появления на свет в семье, где мужское начало было эдаким мифическим существом, вроде единорога или честного политика. Мать-одиночка и две двоюродные бабушки – вот мой первоначальный микрокосмос. Они старательно лепили из меня своё представление об «идеальном мужчине» – мягком, покладистом, всепрощающем создании. Этакий плюшевый мишка с анатомическими особенностями, но без права на рычание.
«Андрюшенька, нельзя так грубо!», «Надо быть добрее!», «Ты должен уступать девочкам!» – эти мантры я слышал чаще, чем биение собственного сердца. А внутри зрело сопротивление. Дикое, необузданное, первобытное. В тринадцать я впервые познакомился с алкоголем, в четырнадцать закурил, а потом… потом я открыл для себя металл.
Первый раз услышав сокрушительные риффы и демонический скрим, я осознал – вот оно. Вот то, чего мне не хватало. Это была музыка подлинных мужчин, а не слезливые баллады о несчастной любви, доносящиеся из маминого радиоприёмника. Я начал осваивать гроул, сочинять тексты. Тренажёрный зал стал моим убежищем – там хотя бы можно было побыть среди себе подобных, среди мужиков, пахнущих потом и свободой.
Бабушки крестились и причитали, мать рыдала, но мне было безразлично. Впервые за всё существование я чувствовал себя настоящим. Живым. Мужиком, чёрт побери!
А потом бабушки отправились в мир иной. Одна за другой, словно синхронизировав даты. Мы с матерью остались вдвоём в громадной квартире, которую более не могли содержать. Пришлось мигрировать из мегаполиса в богом забытый посёлок городского типа. ПГТ – три буквы, за которыми скрывается целая вселенная тоски.
Занятий здесь два – пропивать мозги или вкалывать на молочном комбинате. Я избрал оба пути. Днём – аппаратчик и грузчик, вечером – в гараже с бутылкой и своими музыкальными экспериментами. Но этот чёртов завод… Он будто специально создан, чтобы добить во мне последние ростки маскулинности.
Вообразите пространство, забитое разнообразными экземплярами женского рода. От начальниц бальзаковского возраста до юных работниц с формами, вызывающими ассоциации с плодородными долинами. И каждая из них, абсолютно каждая, полагает своим долгом «скорректировать» меня. Превратить в «нормального». Их видение нормальности – безответный раб, таскающий тяжести, чинящий сломанное, и при этом сладко улыбающийся и вещающий «да, конечно, сию секунду».
Первые месяцы я стремился соответствовать. Искренне старался. Носил их сумки, чинил их оборудование, внимал их бесконечным сагам о мужьях-козлах и отпрысках-недоразумениях. Но каждый вечер, замуровавшись в гараже, я выл скримом, пытаясь извергнуть всю скопившуюся ярость и омерзение. К ним. К себе. К этой проклятой реальности.
А потом нечто надломилось. Возможно, это произошло в тот момент, когда очередная дама с бюстом, напоминающим два надутых спасательных круга, попыталась погладить меня по макушке и изречь, что «всё наладится, если ты прекратишь быть таким угрюмым». Или когда начальница цеха намекнула, что прибавка к жалованью возможна при условии, если я стану «понежнее». Не ведаю. Но я не выдержал.
Начал являться на службу подшофе. Отвечать нецензурно на их «доброжелательные наставления». Когда несколько тружениц попытались «проучить» меня, впервые в жизни ударил женщину. Вернее, нескольких одновременно. Они валялись на полу, визжа и проклиная, а я стоял и хохотал. Истерически, безумно хохотал, осознавая, что возврата к прошлому нет.
Родительница, разумеется, пребывала в шоке. «Они же девочки!», «Надо быть терпимее!», «Ты превращаешься в чудовище!». А я глядел на неё и видел их всех – этих «девочек», которые всю жизнь пытались вылепить из меня собственное подобие. Мягкое, удобное, послушное.
Женщины… Были у меня несколько. Ничего серьёзного – так, переспать пару раз и разбежаться. Сейчас и этого не желаю. Противно. Каждый раз, когда очередная пытается затянуть меня в свои сети, я припоминаю этот завод, этих тёток с их вечными претензиями и стремлением перекроить мужчину на свой лад.
Вчера я снова сорвался. Начальница цеха вызвала на ковёр за то, что я послал одну из работниц, попытавшуюся «по-матерински» приобнять меня. Она восседала в своём кресле, вся такая правильная, и вещала о том, как важно быть «гуманным». А я стоял и ощущал, как внутри поднимается волна. Глухая, тёмная, беспощадная.
И я заорал. Не человеческим голосом – гроулом. Тем самым, которому обучался годами. Весь мой гнев, вся ярость, всё отвращение – всё это излилось в один дикий, нечеловеческий вопль. Она отпрянула, побелела, ухватилась за сердечную мышцу. А я продолжал орать, чувствуя, как рвутся последние нити, связывающие меня с этим миром показной доброты и фальшивой заботы.
Сейчас я сижу в своём гараже, допивая остатки палёной водки. Завтра мне не нужно на работу – можно не сомневаться, что заявление об увольнении уже составлено. Мать не общается со мной третьи сутки. В телефоне – десятки пропущенных вызовов от «обеспокоенных» сослуживиц и приятелей.
А знаете что? Мне абсолютно всё равно. Я разглядываю свои руки – крупные, жилистые, с мозолями от штанги и заводских тяжестей – и постигаю: я всё-таки сберёг в себе главное. Я остался мужиком. Не тем плюшевым мишкой, которого из меня пытались создать, а настоящим мужчиной. Злым, жёстким, несгибаемым.
Завтра я, вероятно, отправлюсь на поиски нового заработка. Предпочтительно туда, где поменьше женщин. А возможно, покину этот посёлок куда глаза глядят. Несущественно. Главное – я более не согнусь. Лучше умереть стоя, чем существовать на коленях, вымаливая одобрение у этих… этих созданий, которые почему-то уверены, что вправе указывать мужчине, каким ему надлежит быть.
Я включу свой любимый альбом и буду орать. Орать, пока не сорву голос. Пока не изрыгну всю эту проклятую желчь, что накопилась внутри. И пусть весь мир катится в тартарары – я сохраню себя. Последнего подлинного мужчину в этом бабьем королевстве.
Говорят, утро вечера мудренее. Но я знаю – утром ничего не преобразится. Разве что похмелье добавится к общей картине безнадёжности. Но даже оно не заставит меня раскаиваться в том, что я наконец-то прекратил быть удобным. Перестал быть «хорошим мальчиком». Перестал быть тем, кем они все желали меня лицезреть.
Я – это я. И если кому-то это не по нраву… что ж, это их затруднения. Не мои.
В конце концов, молоко скисает, сыр покрывается плесенью, а я… я просто остаюсь собой. Скисшим, заплесневевшим, но свободным. И если для свободы нужно стать изгоем в этом мире сладких йогуртов и пастеризованных улыбок – что ж, я согласен на эту цену. После всех лет, проведённых в царстве эстрогена, горечь свободы кажется мне слаще самого сладкого сгущённого молока.
Об авторе
