Она была — и, черт побери, наверное, все еще есть — той самой. Умная, красивая, с силой духа, которой хватило бы на то, чтобы в одиночку тянуть на себе паровоз, полный пассажиров. Я был этим пассажиром. Очарованным, влюбленным, готовым на все. Решение переехать казалось логичным финалом романтической саги. Ангельский хор должен был бы петь в тот момент, когда я переступал порог.
Ангелы, видимо, были в отпуске. Их место заняли другие персонажи.
Я переезжал не просто к ней. Я переезжал в маленькое, автономное государство под названием «Семейство», со своей конституцией, правительством и ядовитой фауной. Глава правительства — теща. Молчаливая, как скат, и столь же опасная. Премьер-министр — семилетняя дочь со взглядом серийной убийцы и речью, отточенной, как бритва. Моя возлюбленная исполняла роль тягловой лошади и казны одновременно. А я был новым экспонатом в их домашнем зоопарке. «Посмотрите, мама, я принесла самца! Он умеет зарабатывать деньги и делать ремонт!»
Квартира. Четыре комнаты, каждая из которых вопила о запустении так громко, что, казалось, стены вот-вот рухнут от стыда. Я, полный идиотского энтузиазма, ринулся в бой. Свою комнату — нашу будущую спальню — я отскреб, отмыл, отшкурил и заново собрал, как пазл. Выбросил древний гарнитур, пахнущий тлением и чужими воспоминаниями, завез свой. Мне казалось, я строю гнездо. Оказалось, я всего лишь делал более комфортной себе клетку.
Деньги, которые я зарабатывал, уходили в черную дыру семейного бюджета с гравитацией, способной поглотить свет. Моя зарплата — на еду, коммуналку и бесконечные «нужды». Ее зарплата, как мне объяснили с придыханием, копилась «на будущего ребенка». Нашего. Ирония, достойная пера Кафки: я содержал чужую семью, чтобы однажды содержать нашего общего ребенка, пока наблюдал, как текущая семья демонстрирует мне высший пилотаж социального паразитизма.
Я возвращался домой в десять-одиннадцать вечера, выжатый, как лимон. В понедельник уходил, в пятницу возвращался. А семилетний верховный жрец этого культа однажды за ужином, щелкая глазками, изрекла: «А этот дядя вообще не работает. Он все время тут торчит». Я чуть не поперхнулся котлетой, которую сам же и купил, и приготовил. Это был не детский лепет. Это был снайперский выстрел, разряд точно в цель. Потом я понял: прицел наводила бабушка. Молчаливая, как памятник Сталину.
Девочка была не просто избалована. Она была произведением искусства в жанре «воспитание вседозволенностью». Ее мир состоял из «хочу», подкрепленных истерикой. Попытка впихнуть в ее сознание что-то, кроме мультиков и рекламы, была сродни попытке научить таракана дифференциальному исчислению. Бесполезно и смешно. А ее биологический отец, как выяснилось, — местный алкаш. Величайшая загадка моей жизни: как умнейшая женщина, выпускница университета, могла посмотреть на этого сивушного оборванца и подумать: «Да, от этого человека я хочу родить дочь»? Видимо, это какой-то особый когнитивный диссонанс, доступный лишь избранным.
Дом… О, наш милый дом. Храм хаоса и грязи. Ванная комната была биологической лабораторией по выращиванию новых форм жизни. Холодильник — мавзолеем для продуктов, где мирно истлевали остатки трапез, приготовленных тещей. Ее кулинария была русской рулеткой: сегодня суп, а завтра — скорая помощь с промыванием желудка. Однажды я, движимый инстинктом самосохранения, устроил зачистку. Выбросил банки с неизвестными субстанциями, покрытые благородной плесенью. Реакция тещи была сравнима разве что с извержением вулкана. Оказалось, я выбросил не просроченный майонез, а, видимо, семейную реликвию, заветный фермент, скрепляющий узы этого странного коллектива.
Так я стал главным по чистоте. Зарабатываю, готовлю, мою, убираю, глажу. Уставший зомби в аду бытовухи. Личное пространство? Отсутствовало, как совесть у политика. Сон? Не больше пяти часов, потому что «отдых» с любимой начинался тогда, когда юный тиран и ее молчаливый режиссер отправлялись в царство Морфея. Мы засыпали под утро, а через три часа будильник вырывал меня из забытья, чтобы бежать на работу и зарабатывать на следующий день в этом цирке.
А еще были гости. Брат жены с семьей. Они приходили, как орда варваров, шумные и бесцеремонные. Апофеозом стал день, когда я застал их ребенка, мирно посапывающего в нашей с женой кровати. «Ему плохо стало», — пояснила невестка. У меня плохо стало от вида этого чада на моих простынях. Я молча вышел, боясь, что во мне проснется герой боевика и я начну ликвидировать всех подряд.
Я продержался четыре месяца. Четыре месяца каторги, осознания собственной глупости и медленного растворения в этом болоте. Я съехал. Просто взял и ушел. Как трус? Нет. Как выживший.
Сейчас она пишет. Скучает. Говорит о любви. Согласна на все, лишь бы я вернулся. Просто встречаться, как раньше. Но «как раньше» уже не будет. Я был за кулисами этого балагана. Я видел грим, декорации и кукол. Я знаю, что ее любовь — настоящая, но она в заложниках у своей матери. Эта молчаливая женщина — тень, которая управляет всем. И никакая наша любовь не сможет победить эту тьму.
Так имело ли это все смысл? Наверное, да. Это был дорогой, чертовски болезненный урок, оплаченный деньгами, нервами и куском души. Урок о том, что любовь — не панацея. Что можно любить человека и при этом бежать от него без оглядки, потому что рядом с ним тебя ждет ад, уютно устроившийся в четырехкомнатной квартире с тещей и испорченным ребенком. И если бы можно было вернуться назад, я бы изменил не одно решение. Я бы изменил все. Начиная с того дня, когда впервые подумал: «А ведь она — та самая». Потому что «та самая» оказалась с комплектом приложений, с которыми мне жить не хочется.
Об авторе
