Я не знаю, когда именно всё сломалось. Если быть до конца честным — вру, конечно. Знаю. Просто признаться в этом себе — всё равно что добровольно лечь под поезд, да ещё и попросить машиниста сделать это поэффектнее. А я, знаете ли, гурман страданий. Предпочитаю медленный, мучительный яд саморазрушения быстрой и милосердной гильотине. Так что да, я сам потянул за тот рычаг. Сам вскрыл себе грудную клетку дешёвым консервным ножом банального кризиса среднего возраста, а потом с интересом наблюдал, как вываливаются наружу все те глупые надежды и розовые сопли, которыми я когда-то питался. Сам подставил голову под гильотину, предварительно попросив палача поточить лезвие. Просто в тот момент, в ту славную эпоху моего идиотизма, казалось, что это единственный путь выбраться из… А, черт. Из чего, собственно? Из рая, как выяснилось позже.
Мне тридцать шесть. Цифра, идеально подходящая для того, чтобы осознать: ты — неудавшийся проект. Живу один. Не в смысле «одинокая душа, жаждущая любви», а в смысле «в квартире пахнет пылью, забытыми пельменями и тихим отчаянием, которое уже выветрилось и не пахнет ничем». Родители давно в земле, что, с одной стороны, удобно — некому тыкать пальцем в мое блестящее жизнестроительство. Друзей нет. Они испарились, как капли спирта на раскалённой сковороде моей компании, когда поняли, что вечеринка закончилась, а я остался один посреди пустой квартиры с пустой бутылкой и таким же будущим. Женщины — приходящие. Иногда. По расписанию, как курьер с едой. Приносят немного тела, немного стонов, забирают деньги и кусочек того немногого самоуважения, что у меня ещё осталось. Всё, что у меня есть на постоянной основе — это еле дышащая работа в рекламном агентстве, где я никому не нужен, как пятое колесо у телеги, везущей гроб по имени «Корпоративная культура», и квартира, в которой обои вздыхают от скуки, а розетки искрят от одиночества.
Раньше я был другим. Ну, вы поняли. Стандартный набор: был живым. Был верящим. Была жена, была дочь. Был смысл вставать по утрам, который заключался не в том, чтобы успеть на автобус, а в том, чтобы услышать этот дурацкий смех из соседней комнаты. А теперь — только воспоминания. Не яркие и красивые, как открытки. А как комки мокрой бумаги, которые ты пытаешься развернуть, а они распадаются в руках, оставляя лишь грязные, бессмысленные клочья.
Жену звали Ира. Не Ирина, а именно Ира. Тихая, спокойная, добрая. Не красавица из глянца, не стерва из сериала, не огонь, опаляющий душу. Она была… тостером. Надёжным, предсказуемым, греющим бутерброды каждое утро. Она не кричала, не жаловалась, не выносила мозг по поводу немытой чашки. Просто была. И этой её «просто» мне тогда, одуревшему от собственной значимости, не хватало. Потому что я, великий итальянский художник эпохи Возрождения в душной конторе, хотел огня. Искры. Адреналина. Хотел, чтобы меня подожгли, как римскую свечу. Глупый. Мерзкий. Неблагодарный ублюдок. Самое смешное, что я получил всё, что хотел. Меня и правда подожгли. Теперь я — горстка пепла.
Дочка — Саша. Сейчас ей, наверное, лет десять. Я не знаю точно. Потому что пять лет назад я сам вышел из её жизни с таким театральным вздохом, будто играл Гамлета на сцене районного ДК. Закрыл за собой дверь и ушёл туда, откуда уже не возвращаются. Не потому что нельзя, а потому что стыдно. Возвращаться — это всё равно что плюнуть в лицо собственному отражению в единственном оставшемся чистом зеркале. А я ещё не настолько опустился. Почти.
С чего всё началось? Ну, классика жанра, не обессудьте. С коллеги. С Леры. Молодая. Хитрая. Гладкая, как отполированное стекло, о которое так и хочется потереться, чтобы почувствовать что-то. Всегда знала, что сказать. Как встать, чтобы юбка заиграла новыми красками. Как посмотреть, чтобы в голове включился гимн глупости. Она не давила. Не требовала. Просто… растекалась вокруг меня, как дым от сигареты, которую я тогда курил, делая умное лицо. Я сначала отмахивался, как от назойливой мухи. Потом привык к жужжанию. Потом начал ждать его.
Первая измена — в командировке. Банально, как осенний дождь. Город N, унылая гостиница, дешёвый коньяк. Тогда я впервые в жизни посмотрел на себя в зеркало после — и почувствовал острое, жирное отвращение. Как будто увидел, как твоя собственная рука, без твоего ведома, украла у старушки кошелёк. И всё равно пошёл на второй раз. Потому что было вкусно. Было остро. Как удар лома в грудь — больно, невыносимо, но, чёрт возьми, ты хотя бы чувствуешь, что ещё жив! Домой возвращался как в чужое, затянувшее тиной болото: всё раздражало — и молчание Иры, и дурацкие мультики Саши, и даже знакомый, такой родной запах её тушёной капусты с тмином.
Лера не просила разводиться. Говорила, мол, как хочешь, я не давлю. Но я чувствовал — ждёт. Ждёт, когда я совершу Подвиг. И я его совершил. Ушёл. Просто ушёл. Без скандала. Без объяснений, достойных взрослого человека. Собрал сумку. Сказал, что всё, любовь прошла, я задыхаюсь. Саша тогда смотрела на меня, как будто видит впервые. Не как на папу, а как на странного дядю, который говорит на непонятном языке. Я запомнил её глаза. Не детские. Стеклянные. В них я увидел своё отражение — маленькое, уродливое.
С Лерой мы сняли квартиру. Стали жить. Секса — море. Веселья — хоть залейся. По ночам ездили по городу, курили в кровати, пили дешёвое вино, строили планы, которые были похожи на карточный домик. Думал, вот она, жизнь, блин! Свобода! Счастье! Настоящее!
Прошло два месяца. Карточный домик начал крениться. Лера начала спрашивать — когда оформим бракоразводный процесс. Потом — когда купим свою квартиру. Потом — когда заведём ребёнка. Я начал медленно, но верно, задыхаться. Задыхаться в этом вакууме, который я сам и создал, приняв его за кислород. Захотел обратно. В болото. К тушёной капусте. Но оказалось, что болото, милостиво простившее тебя однажды, высохло. И рыть его обратно — занятие для идиотов похлеще меня.
Ира подала на развод сама. Без истерик. Без условий. Без «вернись, я всё прощу». Просто подписала бумаги и всё. Сказала одну-единственную фразу: «Не возвращайся». Три слова, которые убили во мне всё окончательно. Я даже не знал, где они с Сашей. Переехали. Испарились. Растворились в городе, как слеза в дожде. Только через юриста — алименты, бумаги, подписи. Чисто, стерильно, по-деловому. Как будто мы никогда не были семьёй, а просто заключали неудачную бизнес-сделку. Я пытался написать, позвонить. Пару раз — без ответа. Потом меня просто вычеркнули из телефонной книги их жизни.
С Лерой стало тяжело. Секс, бывший когда-то океаном, превратился в лужу, из которой и пить-то противно. Осталась ругань, ревность, недоверие. Всё, что я когда-то считал скукой и застоем у Иры — её тихие вечера с книгой, её спокойная уверенность — вдруг оказалось тем самым уютом, теплом, домом. А здесь, в моём новом «раю», был только холодный глянец и фальшь, пахнущая дешёвым парфюмом. Я не мог дышать. Я хотел назад. Но «назад» уже сгорело. Там был только памятник моей глупости, и Ира с Сашей давно уже ушли от него подальше.
Я уехал. Снял комнату в районе. Жил в ней два года, питаясь дошираком и собственным позором. Потом переехал в эту квартиру, о которой вы уже знаете. Работа пошла под откос. Меня уволили с той, старой, с приличной зарплатой. Устроился в это агентство, в этот серый кабинет, к этим серым людям. Я и сам стал серым. Не цветом, а состоянием. Серость — это когда тебе уже всё равно, какой оттенок у твоего заката.
Иногда, в особенно удачные дни самоистязания, я бродил по району, где раньше жили с Ирой. Искал взглядом окна, вспоминал, как Сашка смеялась на качелях. Один раз даже увидел её. Подросла. Красивая. С серёжками в ушах. Шла с каким-то мужиком за руку. Не со мной. Я хотел подойти. Сказать что-то. Но что? «Привет, я твой папа, тот, который променял твоё детство на сомнительное удовольствие»? Не смог. Просто отвернулся. Постоял немного, как придорожный столб. Потом ушёл. Как тень. Как призрак, который и сам не знает, почему ещё не развеялся.
Я много пил. Потом бросил, решив, что страдать на трезвую голову — это более аутентично. Много курил. Потом бросил. Потом опять начал. Искал смысл — в умных книжках с закладками, в религии, которая обещала прощение (но я-то знал, что мой грех ей не по карману), в спорте, который должен был вернуть мне тело, будто дело было в нём. Нигде не нашёл. Потому что смысл — это не книга и не бог. Он живёт в тех, кого ты сам, своими руками, выкинул за дверь, приняв за ненужный хлам.
Я встречал женщин. Были. Кто-то на ночь. Кто-то на месяц. Но никто не остался. Потому что я — пустой сосуд. Я не могу любить. Я не могу дать тепло. У меня его нет. Я его потратил на то, чтобы согреть свои замёрзшие амбиции, и они сгорели вместе с ним.
Апофеозом, вишенкой на этом торте из дерьма, стало письмо. Пришло недавно. От Саши. Настоящее, бумажное. Детский, уже почти не детский почерк. «Привет, папа. Я знаю, что ты где-то есть. Хотела узнать — ты жив? Мамка не говорит про тебя. Я помню тебя. Иногда. Напиши, если можешь.»
Я не ответил. Сжёг на газовой конфорке, наблюдая, как синий язык пламени лижет и превращает в пепел последний шанс.
Об авторе
