Мой муж — это ходячий памятник разочарованию. Не тот грандиозный, античный колосс, а скорее советский, из бетона, который уже треснул и облупился, но его всё никак не снесут по чистой бюрократической забывчивости. Мы женаты полтора года. Мне двадцать четыре, ему — тридцать три. И я его ненавижу. Не так, чтобы с надрывом и пафосом, а тихо, глухо, как фоновая музыка в лифте, которую нельзя выключить.
Меня раздражает в нем всё. Абсолютно. Начнем с малого: он чавкает. Это не просто звук. Это целая симфония варварства, исполняемая его челюстями на фоне вечерних новостей. Каждый хлюпающий звук — это капля, точащая камень моего терпения. Я уже представляю, как эти звуки материализуются в маленьких, мерзких демонят, которые пляшут на столе между тарелкой с макаронами и его вечно разбросанными носками.
Ах да, носки! Они повсюду. Белые, черные, с дырочкой на пятке. Они лежат за диваном, под стулом, на полке в ванной, словно грибы-поганки, выросшие после дождя моего невроза. Я десять раз вежливо, с улыбкой, напоминаю: «Дорогой, мусор». Он кивает, говорит «Угу» и продолжает смотреть в телефон, где, видимо, решаются судьбы галактик. Но стоит мне превратиться в фурию, с лицом, искаженным от ярости, и голосом, сравнимым разве что с сиреной гражданской обороны, как он с театральным вздохом и лицом мученика поднимается и делает это. Победа? Нет. Это просто отсрочка казни. Так и живем: от одного моего нервного срыва до следующего.
Деньги? О, это отдельная поэма. У него «любимое дело». Звучит так романтично, будто он реставрирует фрески в Ватикане или спасает вымирающих панд. На деле он что-то паяет, чинит и получает за это сумму, которой хватит разве что на пачку хороших сосисок. Я же работаю, устаю, а выходные — это просто продолжение рабочей недели, только вместо начальника — дети, готовка и вечный бардак, который он не видит, потому что, цитата: «Я же помыл полы в прошлую субботу!». Да, помыл. И с тех пор регулярно напоминает об этом подвиге, как ветеран боевых действий.
Секс? Какой, простите, секс? Как можно испытывать влечение к человеку, от которого пахнет ленью и вчерашней тушенкой? Когда я слышу его чавканье, любая романтика в моей душе умирает, хлопая дверью. Моя кровать превратилась в нейтральную полосу, где мы соблюдаем режим тишины и не трогаем друг друга.
Развестись? Легко сказать. А куда я денусь? Это мой второй брак. Первый развод был как сложная, но быстрая хирургическая операция. Второй — это уже хроническая болезнь, к которой я, увы, привыкла. Он — мой прокачанный до максимального уровня раздрайчик. Менять его на нового, незнакомого — это снова проходить все туторы, учить новые повадки, узнавать, что он, например, храпит или кладет майонез в борщ. Нет уж, спасибо. Лучше уж известный ад, чем неизвестный.
Иногда, в особо жаркие моменты наших ссор, когда он, доведенный до белого каления моими истериками (ну а как еще до него достучаться?), кричит, что я «тварь» и «мразь», которую он сейчас кинет, я ловлю себя на мысли: «Да сделай же уже это, наконец! Освободи нас обоих!». Но он не бросает. Потому что где еще он найдет такую замечательную хозяйку для своей квартиры? Ах да, квартира-то моя. Вернее, была моей. До той светлой минуты, когда я, движимая порывами вечной любви, оформила ее на всех членов семьи. Теперь у него есть своя законная четвертушка нашего общего ада. И он уже дал понять, что это его неприкосновенный запас. На черный день. Или на тот случай, если ему вдруг понадобятся деньги на новые паяльники для его «любимого дела».
Так и живем. Два взрослых, не очень умных человека, связанные браком, общим ребенком, взаимной ненавистью и ипотекой прошлых ошибок. Он ненавидит меня за мои истерики, я ненавижу его за то, что он их провоцирует. Идеальный баланс. Иногда он, чтобы меня «проучить», уезжает к маме. Это самые счастливые дни в моей жизни. Я могу спокойно вынести мусор (который он не вынес), собрать его носки (которые он не убрал) и поесть в тишине, не слушая симфонию его челюстей.
Я знаю, что это ненормально. Знаю, что дети все видят и слышат. Знаю, что он когда-нибудь может не просто толкнуть меня в пылу ссоры, а сделать что-то более серьезное. Ведь у него за плечами тюрьма за тяжкие телесные, а в настоящем — лишение прав за пьяную езду. Я прощала ему всё, потому что думала, что это любовь. Теперь я понимаю, что это была просто глупость, приправленная страхом одиночества.
Выхода нет. Есть только привычка. Привычка ненавидеть, привычка терпеть, привычка орать и привычка просить о невозможном. Я просто очень, очень устала. И самое ироничное во всей этой истории то, что единственное, что нас по-настоящему объединяет, — это наша общая, жгучая, искренняя ненависть друг к другу. Пока сын не подрастет, придется терпеть. А там… а там посмотрим. Может, он сам сбежит к маме навсегда. Или я сбегу. Или мы так и будем чавкать друг на друга до конца наших дней, в нашей уютной, общей на четверых, квартире-ловушке.
Об авторе
