Четыре года назад я выгнал ее к чертям. Не из-за пустяка, не из-за прихоти — иначе было нельзя. Это был акт духовной самообороны. Она к тому моменту уже давно превратилась в энергетического вампира в потертых джинсах, и та тень методично высасывала из меня все соки, оставляя лишь раздраженную скорлупу. Подробности — неважны. Скажу лишь, что последней каплей стал не разбитый нос (мой) и не сломанный комод (наш), а ее фраза, брошенная с ледяным спокойствием: «Ты просто не умеешь быть счастливым». Я посмотрел на это воплощение экзистенциального тупика и понял: еще немного, и я научусь. Научусь пить по утрам, ненавидеть рассветы и видеть в собственной дочери ее мини-копию. Так что да, я вышвырнул ее вон. Это было правильно. Само собой, я думал, что на этом история закончилась. Наивный идиот.
Она, разумеется, не пропала. Летала туда-сюда, как залетная муха по подъездам, пока год назад не нашла себе нового спонсора. Аленя. Или Аленищщща. Так, с придыханием и тремя лишними «щ», его имя произносила моя дочь, глядя на меня выжидающе, словно надеясь увидеть в моих глазах кровавые слезы ревности. Масквич. Живет с мамой в некоей «трешке-скворечнике», как он ее пафосно именует, хотя, по слухам, это просто три комнаты в панельной гробнице, где обои отходят пластами, как кожа после сильного загара. Работает. Или делает вид, что работает. Судя по тому, что они с моей бывшей могут позволить себе лишь романтику на лавочке у подъезда с дошираком, работает он где-то в сфере тонких материй, где зарплату выдают эфемерными категориями и чувством глубокого морального удовлетворения.
Поженились они летом. Официально. Я, когда узнал, долго смеялся. Потом плакал. Потом снова смеялся. Бумажка, скрепляющая еще одну катастрофу. Теперь у моей личной трагедии появился официальный статус и, вероятно, печать какого-нибудь ЗАГСа.
А потом начался цирк с дочерью. Моя умница, моя отличница, девочка, которая могла решить уравнение с тремя неизвестными быстрее, чем я, вдруг резко поглупела. После каждого визита к «мамане» я получал на выходе не ребенка, а ершистого подростка-негативиста. Двойки, тройки, взгляд исподлобья и фирменная фраза «отъ…сь», произносимая с таким ледяным презрением, что я чувствовал себя не отцом, а надоедливым насекомым, которого вот-вот пришлепнут газетой.
Я пытался говорить. «Доченька, что случилось?» В ответ — стена. Стеклянный взгляд в никуда. Я — нравоучительный зануда, который вечно портит воздух своими правилами и домашними заданиями. А там — мама! Мама-фея! Которая появляется раз в две недели, как Деда Мороз в декабре, зато с какими подарками! С мороженым, с прогулками, со смехом и полным отсутствием каких-либо обязанностей. Ее новый муж, этот самый Аленищщщ, видимо, считает своим долгом развлекать дитя до посинения. Они ходят в кино, в парки, кормят голубей, а я в это время пытаюсь втолковать таблицу умножения и получаю в ответ «ты меня не понимаешь!». Да я-то как раз все прекрасно понимаю. Я понимаю, что в войне за детскую душу тихий враг с мороженым всегда победит громкого союзника с учебником.
Каждая наша ссора — это нож. Не просто так, для галочки, а настоящий, острый, с зазубринами. Я не могу на нее злиться по-настоящему. Потому что я вижу: я проигрываю. Праздник с маманей, которая является воплощением беспечного веселья, я — просто серый, унылый надзиратель из мира взрослых проблем и скучных обязанностей.
И тогда я принял соломоново решение. Эврика, блин. Пусть живет с матерью. Я сдаюсь. Капитулирую. Поднимаю белый флаг, сшитый из моих же нервных клеток. Я буду воскресным папой. Папой-аниматором. Приду в субботу, устрою праздник, накормлю сладостями, свожу в зоопарк, и мы будем веселиться, пока не свалимся. А все будничные проблемы, двойки, скандалы и нравоучения — это теперь головная боль моей бывшей и ее рыцаря в сияющих доспехах из социального найма.
Я позвонил БЖИК (Бывшая Жена И К…хм, скажем, Корова). Объяснил. Дескать, десять лет таскал на себе и тебя, и ее, а ты ни копейки в дом не принесла. Алименты? Пожалуйста. По самым скромным подсчетам, рублей 2500. Хочешь судиться? Милости прошу в зал суда. Я готов. Я даже галстук надену.
Они, видимо, уже потирали ручонки, предвкушая, как будут драть с меня три шкуры. Но услышав про сумму, в голосе БЖИКи послышался легкий надлом. А потом в дело вступил он. Майор. Новый муж. Оказалось, он не просто любитель доширака и жизни с мамой, а сотрудник органов. И, о чудо, не берет взяток! Ну, по крайней мере, так заявила моя бывшая, словно это должно было вызвать у меня священный трепет. И этот блюститель порядка, этот столп закона, начал мне тонко намекать, что у него есть друзья, и что он мне может кучу проблем устроить, что я забуду, как меня зовут.
Я рассмеялся ему в трубку. Серьезно? Ты, мальчик, который до сих пор, боюсь, спит в кровати с рисунками машинок и хранит в шкафу коллекцию вкладышей «Турбо», будешь мне угрожать? Я тебя, голубчик, не боюсь. Боюсь я только одного — смотреть в глаза дочери, в которых я вижу все больше и больше отражения ее матери.
Сердце, конечно, болит. Не физически, а неким фантомным чувством упущенных возможностей. Она могла найти нормального мужчину. А нашла… это. Лузера в погонах, который играет в защитника отечества, но не может защитить даже свою жену от жизни в коммуналке с тещей. И самое мерзкое, что эта парочка разрушает мою жизнь не в открытую, не с криками и битьем посуды, а тихо, исподтишка, словно радиация. Я вижу, как меняется моя дочь. Как в ее лексиконе появляются материнские интонации, тот же ядовитый сарказм, то же ледяное «ну и что?».
Я пытался вести диалог. Звонил, предлагал встретиться, поговорить. В ответ — поток упреков и оскорблений. «Ты все делаешь не так! Ты ее ломаешь!» А я пытался достучаться до дочери. Слышал в ответ: «Ты просто злой. Мама говорит, ты всегда всем недоволен». И я понимаю, что оказался в аду, который построил себе сам. В аду, где ты всегда виноват, где твоя любовь и забота — это тирания, а чужое безразличие и попустительство — настоящая свобода.
Сил больше нет. А отказаться от ребенка я не могу, хотя она там, на том конце провода, кричала: «Откажись! Я ее заберу!». Нет. Не могу. Потому что это мой ребенок. Это часть меня, которую систематически превращают в моего личного врага.
Так что да. Я отдал дочь матери. Теперь я — воскресный папа. Папа-клоун с воздушными шариками и чувством глубокого поражения. Каждая наша встреча — это маленькая пытка. Я вижу, как она смотрит на часы, как ждет не дождется, когда этот уик-энд закончится и она вернется в свой мир бесконечных каникул и вседозволенности. Там, где я должен был быть опорой, я стал обузой. Там, где я должен был быть героем, я стал злодеем из воскресной сказки.
Я не знаю, что будет дальше. Я чувствую, что проиграл. Не в суде, не в споре об алиментах, а в главной войне — за сердце своего ребенка. И если кто-то спросит меня, стоит ли бороться, я, наверное, отвечу: «Да. Борись, пока можешь». Но силы кончаются. А враг… Враг не просто силен. Он — твой собственный ребенок, и его оружие — это твоя же к нему любовь. И этот рассказ — не о победе. Это некролог. Некролог отцовству, которое тихо, без лишнего шума, скончалось в серой будничной рутине, пока его место занимал клоун с мороженым.
Об авторе
