Мой мужчина, назовем его Витя, потому что его зовут Витя, считает, что нашел философский камень, вечный двигатель и лазейку в матрице бытовой ответственности. Все началось с романтики. Мы, два взрослых независимых человека с работой и собственными кошельками, решили жить вместе. Перед заселением в нашу общую берлогу-студию мы провели учредительное собрание. Пункт первый: финансы раздельные. Пункт второй: быт делим пополам, 50/50, как честные партнеры. Я тогда, наивная, думала, что 50/50 – это про мытье посуды через день и график выноса мусора. Оказалось, для Вити это сложная система исчисления, основанная на коэффициенте усталости и времени прихода домой.
Я работаю дизайнером, мой график плавающий, но в среднем я заканчиваю раньше. Витя – адепт корпоративного культа, его день заканчивается, когда офисные кактусы начинают видеть галлюцинации. И вот началось.
Сижу я, значит, в позе лотоса на диване, попиваю чай и наслаждаюсь тем, что день закончился раньше, чем у всего трудоспособного населения города. Дверь открывается, и на пороге возникает Витя. Лицо его выражает всю скорбь мира, смешанную с праведным гневом бухгалтера, обнаружившего ошибку в годовом отчете. Он вешает пальто, которое падает на пол, потому что вешалка – это тоже часть быта, за которую он не готов нести ответственность в своем текущем состоянии, и издает стон, достойный умирающего лебедя.
«У-у-ух… Коней на переправе не меняют, но я себя чувствую, как тот конь, которого перепрягли, загнали, а потом еще и заставили танцевать вальс», – заявляет он, падая на стул.
Я молчу. Я уже поняла, что это не монолог, а прелюдия к чему-то большему.
«Запахло на районе чем-то съедобным, но, вижу, это иллюзия, порожденная моим истощением», – продолжает он, смотря на пустую плиту. Потом его взгляд падает на меня. И в этом взгляде – открытие, достойное Нобелевской премии по физике. «А ты ведь дома! И давно! Так ты бы могла и приготовить что-то. И заодно прибраться. Ты же раньше пришла!»
Фраза «ты же раньше пришла» звучит из его уст с такой же частотой, с какой монахи читают молитвы. Она стала саундтреком моей жизни. Это магическая формула, которая, по его мнению, должна аннулировать все наши договоренности и превратить меня из партнера в аниматора, работающего в его личном, слегка замусоренном, диснейленде.
Я обязана? Обязана ли я, потому что мой организм покинул территорию офиса на два часа раньше его организма? Согласно нашему уставу, нашему священному договору – нет. Согласно неписаным законам Витиной логики – да. В его дни он, конечно, готовит и убирает. Но этот процесс сопровождается таким звуковым сопровождением, что кажется, будто не человек моет сковородку, а загоняют в стойло раненого мамонта. Вздохи, стоны, причитания о тяжести бытия. После его «бытового дня» я чувствую себя виноватой в том, что вообще существую и создаю своим существованием необходимость мыть за мной тарелку.
Посылать его? Идея, безусловно, зрелая, как сыр с плесенью. Но, во-первых, это неэкологично. Он воспримет это не как отпор, а как начало войны, на которую у него нет эмоциональных ресурсов, что повлечет за собой новую, более изощренную порцию нытья. А во-вторых, куда посылать? В его мире всего две локации: работа и дом, где его ждут невыполненные бытовые квесты.
И вот мне пришла в голову гениальная, хоть и циничная, мысль. Я готова. Готова взвалить на себя этот бытовой крест. Полностью. Стать богиней очага, феей чистоты, валькирией, разгребающей завалы носков у дивана. Но всему есть цена. Я не благотворительная организация по обеспечению комфорта уставшим менеджерам.
Я подошла к нему вчера, когда он, победив очередной вирусный апокалипсис в виде отчета, распластался на диване.
«Витя», – начала я сладким голосом. – «Я готова полностью освободить тебя от пут быта».
Он приоткрыл один глаз, в котором мелькнула надежда, тут же погашенная подозрительностью.
«Но, – продолжила я, – это полноценная работа. Труд повара, уборщицы и домоправительницы. Такой труд должен оплачиваться. Если ты готов меня обеспечивать, переводить мне деньги на карту, чтобы моя зарплата стала нашими общими деньгами, а твоя – твоими личными, то с завтрашнего дня ты забываешь, где наша кухня и как выглядит пылесос».
Он медленно сел. Его лицо стало напоминать лицо человека, который пытается решить в уме уравнение с тремя неизвестными, одно из которых – его собственный кошелек.
«Ты что, это… серьезно?» – просипел он.
«Абсолютно. Ты хочешь, чтобы я взяла на себя 100% быта? Я беру. Но тогда ты берешь на себя 100% финансов. По-моему, справедливо. Ты же хочешь традиционную семью? Вот она, распласталась перед тобой в виде счета за коммуналку и списка продуктов».
Он посмотрел на меня так, как будто я предложила ему продать почку. Носом, как и предполагалось, завертел.
«Ну, ты знаешь, это как-то… Не по-партнерски. Мы же договорились о равенстве».
«Витя, – сказала я, чувствуя, как моя ирония достигает плотности нейтронной звезды, – требовать, чтобы я готовила и убирала, потому что я «раньше пришла» – это не равенство. Это поиск дворовой обслуги с бесплатным доступом к телу. Я предлагаю честную сделку. Ты отказываешься. Значит, мы возвращаемся к нашему изначальному договору. 50/50. И да, сегодня твой день мыть посуду. А если будешь ныть, я начну выставлять тебе счет за эмоциональный ущерб. По прайсу дорогостоящего психотерапевта».
Он что-то пробормотал про «сложный день» и поплелся к раковине. Стоны, конечно, начались практически сразу. Но в них появилась новая нота – задумчивость. Возможно, он наконец-то начал осознавать, что равенство – это не тогда, когда один уставший, а другой виноватый. А когда два взрослых человека либо честно делят общую ношу, либо честно платят за то, чтобы ее не нести. А я тем временем пишу этот текст и прикидываю, не открыть ли мне официальный счет в банке под названием «Фонд борьбы с Витиной усталостью и спонсорства моих будущих кулинарных подвигов». Внести первый пункт: «За нытье у раковины – 500 рублей». Жизнь налаживается.
Об авторе
